Комментарии пользователя

Ага, важно это понимать, и, когда маятник летит вниз, не паниковать, а стараться смягчить падение и готовиться к движению вверх)

О чём ты спросишь через тридцать лет,
Когда, грустя, состарится поэт?

А я спрошу, конечно, об одном –

Когда же, блин, откроют гастроном?)

Так это я специально – чтобы потом чаще бегать за добавкой. Пятьдесят процентов прелести выпивки заключаются в последующих походах за новой дозой. Тут и счастье обретения, и сюжетность, и невозможные приключения) 

Молочный свет беря в кредит,
Скользя по травам неумело,

Иду – небритый троглодит –

Сошедший с гор для опохмела)

Ага, подселилось втихую и расхозяйничалось)

Мелодии подкравшегося дня

Всё ярче, энергичнее, бодрее…

Танцует брейк зелёная змея,
Растёт пустых бутылок батарея)

Ага, а в больших городах была несколько иная специфика. Встретить своего учителя вне школы – редкое, нетривиальное событие. Даже самые грымзы-учителя начинали мило улыбаться и называть тебя не как в школе – по фамилии, а по имени)

А Гиббон был таким мелким, шустрым, порывистым. А главное, фамилия у него была Гибин.

А математичку по фамилии Сапега называли, пардон, “Соплюха”. И не из-за фамилии, а потому, что у неё в руках постоянно находился носовой платок.

А учителей, которых любили или уважали, называли по имени, но используя уменьшительно-ласкательное значение: Варвару Петровну – Варварушкой, Любовь Андреевну – Любаней, а Павла Христофоровича – Павлушей)

Макака – прикольная кликуха) А у нас был Гиббон – трудовик. Он один раз мне в дневник написал замечание следующего содержания:
“Срочно подстригите сына, а то директор из него Чапаева сделает!”

Видимо, он имел в виду Котовского – в связи с его обритой головой, но почему-то перепутал. Родичи тогда от души поржали, а стричь меня не стали)

Притихнет время в сельской благодати,

Замрёт библиотекаршей в очках

И понесётся к новогодней дате

Под действием зимы и первачка)

Прям родным повеяло… Вроде, с моей жизнью несколько расходится и во времени, и в пространстве, но ощущение такое, как будто всё это было со мной)

А мне номер запомнился как маленький стишок: ка-два-двадцатьтри-пятьдесятшесть. Этакая мини-соната: тихая увертюра, затем крещендо и завершение-кода)

Ага, фэйковые контрафактные сырки)

Ноябрь. Озябшая ольха,

К воде склоняясь полусонно,

Стоит усталою мадонной,

И выпить хочется… Аха)

По грудь завален снегом наш плетень,

Колючий воздух призрачен, статичен,

А я с утра поддал, и целый день

Слоняюсь, бормоча, кормлю синичек)

И любо всё – и лет пассажи –

Судьба то сахар, то горька,

И дым отечества, и даже

Палёность водки из ларька)

Осень… Листьев вялый полонез.

Хлюпают ботинки… Боже, где мы?

К празднику достать бы майонез…

Реализм советский… Хризантемы)

Спасибо, ага, почитаю. А КВД я помню – в некоторых местах при устройстве на работу требовали справку из него)

Том, а я помню номер нашего первого телефона. Мне было года четыре, мы жили в коммуналке, а телефонные номера в Ленинграде были ещё шестизначными и начинались с буквы – К-2-23-56)

Коль, привет)  Ага, будет продолжение – пока в текстах Вася и половины своей жизни не прожил)
<!--[if !supportLineBreakNewLine]-->
<!--[endif]-->

А ветер невский – ага, когда он выбирается из запазухи это очень чувствуется – рёбра перестают быть ледяными, и становится реальным сделать дыхательное движение)