Из ненаписанного романа. Продолжение 7 10/10

Предыдущая часть https://sleepless.club/works/19285/

Тем летом часто шли дожди. И были они какими-то необыкновенными, даже зловещими порой и пугающими. Я сидела в кухне на дощатой лавке и с тревогой и с восхищением смотрела на тучи. Сизые, почти чёрные тучи неслись низко над землёй с огромной скоростью. Не долго думая, схватила карандаш и на старом "Крокодиле" наискось коряво набросала - Облака бегут как сумасшедшие. Я не видела такого никогда. Погрызла карандаш. Опасливо зыркнула в окно и продолжила - Пролетают словно реки здешние и несутся будто бы года. Дальше строчки побежали сами, быстро, словно боясь отстать от бешенных туч. Дождя не было. Даже ветра не было. Просто сошедшие с ума тучи неслись, пугая меня, но и завораживая в то же время. И мне казалось, что рискни я выйти на улицу, они собьют меня с ног, утащат за собой, растворят и выплеснут дождём на землю.

В доме никого не было. И от этого становилось не по себе. Бросив несчастного "Крокодила" на стол, перебралась в комнату, задёрнула плотно шторы и легла спать.

В дождь заняться нечем. На улицу не пойдёшь - слякотно и сыро. А в доме что? Скучно. Печки русской нет. Телевизор мне не нравился. И я, уж не знаю из каких соображений, в дождь перебиралась в старую баню, которую использовали в качестве не то летней кухни, не то просто кладовки. Было там чисто, тепло, уютно. А ещё туда переехали подсолнухи и травы, обитавшие ранее на русской печке. Видимо потому меня туда и тянуло. Я натащила в баню кучу книг и журналов, блокноты и карандаши. Грызла семечки, по примеру моих деревенских друзей шелуху бросала на выскобленный деревянный пол. Читала. Что-то писала. Даже рисовала. Иногда ко мне заглядывала Дульсинея с какими-то очень важными вопросами. Я её выслушивала молча, многозначительно кивала и тут же забывала всё, что было сказано. Только однажды задала ей совершенно дурацкий вопрос, почему она носит такие длинные платья. Дуська удивлённо ответила, мол, как иначе, я ж баба. Меня ответ вполне удовлетворил, потому как не интересовал совершенно. На том наше общение и закончилось. Дуська ушла. Я продолжила читать. 

Вечерами все собирались возле телевизора. Все, кроме меня и бабы Нины. Баба Нины до поздней ночи занималась хозяйством. Я до утра гуляла. У нас сложилась маленькая компания. В основном мы не уходили далеко от дома. Или сидели на лавке, или играли в какие-то диковинные для меня игры прям здесь же на дороге, а то уходили к реке, жгли костёр, пекли картошку да болтали обо всём подряд. 

Молодёжи в деревне заняться особо было нечем, кроме работы. Был клуб. В клубе крутили кино, а потом устраивали танцы. Всё. На этом развлечения заканчивались. Но проблема была ещё в том, что кино привозили редко. И несколько дней, а то и недель крутили один и тот же фильм. Народ ходил на него уже не потому, что интересно, а потому что скучно. А я так вообще не ходила - фильмы привозили старые, и я их все давно видела. Местные же парни и девчонки, насмотревшись до тошноты одной и той же картины, искали себе занятия поинтересней. Ну, их и понять несложно. Намаются за день кто в поле, кто на дойке, и, конечно же, хочется расслабиться. А как? Где? Вот тут уже и получалось - у кого на что фантазии хватит. 

Парни лет семнадцати - восемнадцати иногда приставали к нам, малолеткам. Так они нас называли, считая себя взрослыми. Мы их опасались, потому как были они изрядно пьяны и особым интеллектом не отличались. Был среди них один самый противный на мой взгляд. И что-то ему от меня, десятилетней пацанки, было нужно. Надька меня стращала, нагоняла жути, мол, как увидишь его - беги, а то споймает и чего плохого, не дай бог, сотворит. Я, хоть и не понимала чего такого он мог со мной сотворить, бдительности старалась не терять, но не боялась. 

И вот однажды сидим мы мирно у реки, ветки в костре потрескивают, разговор течёт плавно и тепло, звёзды подмигивают, луна яркая, сочная. И вдруг все мои друзья воробушками пугливыми разлетелись в один миг. И только я осталась сидеть на фуфайке, разомлевшая от огня, разговоров и ночного неба. Ничего не успела сообразить, как оказалась в цепких лапах непонятно кого, напавшего на меня со спины. И я заорала, вспомнив все Надькины страшилки. В тот же момент передо мной нарисовались три крупных серых фигуры. Лиц я не разглядела. Да мне и не до того было. Я орала как умолишённая на одной ноте громко и утробно. Парни оторопели. Тот, что поначалу схватил меня, начал меня трясти, приговариявая: 

- Чо ты орёшь, Натаха? Чо ты орёшь-то? Мы ж тебе ничего плохого не сделаем. Посиди с нами. Поговори. А, Натаха?

 Но Натаха, выдохнув и вдохнув, заорала с новой силой.

- Да отпусти ты девчонку-то. Чего вцепился. Махонька така. Во даёт. И откуда голос взялся, - пробасила одна из серых фигур.

Я замолчала на секунду. А потом сказала:

- Откуда, откуда.. Да я в два месяца так орала, когда меня в поликлинику приносили, что мамке все справки без очереди давали. Понял?! Дураки вы все! - оттолкнула вцепившегося в меня парня, гордо шагнула в темноту и провалилась по самую грудь в мерзкую болотистую жижу. Взвыла дико, кое-как выдрала себя из грязи, оставив ей один сапог, психанула, побежала домой, не забыв крикнуть "гады". 

 Я неслась со всех ног к бабе Нине, чтобы поделиться своей бедой в надежде, что меня если не пожалеют, то уж поймут обязательно. Но не тут то было. Влетев пулей во двор, громко звякнув щеколдой, я словно слон протопала по чистым ступенькам крыльца, оставляя мокрые грязные следы. Причём босая нога грязи оставляла больше обутой.

В сенках меня встретила баба Нина. Схватила за шкирку, выволокла на улицу и швырнула в сторону бани, сокрушённо проговорив:

- Ты, Наташка, наверно, нехорошая девчонка. Потаскушка!

Я взвыла от обиды и несправедливости. Мало того, что друзья предательски сбежали и сидели где-то в кустах, наблюдая, как меня обижают, вместо того, чтобы заступиться, так ещё и моя баба Нина говорит про меня гадости. И такое чувство у меня возникло, что даже и выть уже не хотелось, а хотелось уставиться в одну точку и глядеть, глядеть, глядеть, пока глаза на лоб не полезут или пока дырку не просверлю. Я вошла в баню и со всей дури долбанула дверью о косяк. В дом не пошла. Так и спала в бане на полке среди юшек и веников.

Утром ко мне пришла баба Нина. Мы спокойно поговорили. Она погладила меня сухонькой рукой по голове. Но извиняться не стала. Сказала просто:

- Ну ладно. Не потаскушка. 

И я на долгое время затаила на неё обиду. Любить меньше не стала, конечно. Но замкнулась в себе ещё сильнее. И что-то ещё произошло. Я поняла, что баба Нина, как и все остальные взрослые, могут знать и понимать да и чувствовать и меньше, и хуже меня. А друзья... А друзей у меня не стало. Я не перестала с ним общаться. Но друзей не стало.

Слой за слоем стиралась краска на моих радужных очках. Но если люди приобретали более приземлённые оттенки и тона, то природа наоборот - становилась и ярче и оглушительнее. Теперь больше времени проводила с книгами. Уходила недалеко в лес. Полюбила просыпаться почти с рассветом и бродить по лесу. Не хотелось больше ни к коровам Надькиным, ни плюхаться в речке, даже с бабой Ниной по ягоды-грибы не хотелось. Теперь мой день иначе и начинался, и проходил, и заканчивался. Вставала рано. Не завтракала. Тихонько одевалась и, стараясь незаметно прошмыгнуть, осторожно, на носочках, выходила за ворота. 

Тихо. Петухи горланят то тут то там, будто переговариваются. Коровы коротко и глухо мычат, визгливо вскрикивают козы, овцы дразнятся "бе-бе", куры шебуршатся, гуси устраивают возню. А как выйдешь за деревню - другие голоса - музыка леса. 

Казалось, солнце ещё не разогрелось, как будто плитка со спиралью - начинает потихоньку и резко становится ярко-красной. Так и солнце ранним утром. Свет от него падал на всё подряд без разбора. И туман. Даже и не туман, а лёгкая дымка, словно шло от просыпающейся земли испарение тепла, накопленного изомлевшим за ночь телом. Трава мокрая, прохладная, а земля тёплая. 

Улица, на которой стоял тёткин дом, начиналась от луга, разделяющего две улицы. Луг довольно длинный, но узкий, с одной стороны упирался в поскотину, за которой на пригорке находилось кладбище, а с другой стороны - растворялся в кустах жимолости, боярышника, калины, в берёзах и ещё в каких-то неизвестных мне деревьях - начинался лес. Мы раньше ходили сюда с бабой Ниной, как она говорила, за жимолосткой или наломать берёзы для веников в баню. 

По самой кромке луга шла едва различимая тропка. Уводила она далеко в лес, но сначала шла между лугом и лесом. И я любила гулять по ней утром. И вот иду как-то, вижу - впереди на тропе что-то непонятное. Остановилась. Приглядываюсь. Но из-за дымки видимость плохая. Осторожно подбираюсь ближе. И вдруг понимаю, что это птица, огромная, красивая птица. Мёртвая. Прекрасный беркут. Кто-то убил его, а потом посадил на тропинку, расправив огромные крылья во весь размах. Я подошла вплотную. Мощные мохнатые ноги, внушительный клюв. И глаза...Ах, какие у него были глаза! Мне показалось на одну секундочку - он жив. Но даже поняв, что птица мёртвая, я не могла отделаться от ощущения, что глядит она прямо внутрь меня и спрашивает - Зачем? За што? 

Я заплакала. Сначала слёзы переполнили глаза и просто покатились по щекам, но потом заревела в голос, причитая и матерясь одновременно. Я бежала не разбирая дороги. Остановилась в поле. Бухнулась в траву и долго не могла подняться. Не знаю сколько времени прошло, но трава высохла от росы и солнце стояло высоко. Побрела домой. Поравнявшись с птицей, взяла её за крыло и оттащила в сторону.

А дома мой двоюродный брат, смеясь и гордясь, рассказывал, как он убил беркута и посадил его на тропинку, чтобы напугать того, кто решит пойти по ней. 

Так у меня не стало брата.

Я ждала родителей. Нынче они обещали приехать за мной вдвоём.