П(т/л)аха 0/10

Пятистенок

знаешь, страшно...

не от одиночества

и не от того, что мир - оглох,

на рассвете горькое пророчество

притащила стайка воробьёв,

солнце подвывало им, фальшивило,

ветер ритм на клочки порвал,

слов пустых пошла возня мышиная, 

крысы, превратившие в подвал

церкви деревянные старинные, 

избы пятистенные, где хлеб

под иконами (не под картинами),

лоб перекрестив, ел Человек,

а потом с некрашеной столешницы

грубой заскорузлою рукой

нежно, осторожно, словно женщину,

крошки обнимал - все до одной.

Тёмный был? Да полноте - святейшество

нынешних отмытых до вранья

так смердит, что истины простейшие

превратились в скопища гнилья.

Врезать бы по кумполу тюленьему,

дать пинка, чтоб весь в дерьма холмец,

да как гаркнуть: "Су-ки! Ох у ели  вы!,

Это же не жизнь! это - пи-з-дец!"

Скот и тот ревёт слезой горючею,

чуя неизбежный свой конец,

плачет даже в огороде чучело,

тряпками распятое на крест,

крыса никогда назад не пятится,

коли сдохнуть - станет биться вхлам,

что же мы какашками-то катимся

без сопротивленья в тарарам,

жалуемся по пути наклонному -

не туда пастух овец ведёт,

быдло! не снабжается соломою,

перед тем как забивают, скот.

Притча во крестах

неземля моя на семи китах,

на семи ветрах мой несад-недом,

незвезда моя - притча во крестах,

переходы рек вброд с пустым ведром,

добрести бы мне до прекрасных пор,

по сырой траве ног не наколов,

и не видеть бы как снесёт топор

за один присест тысячи голов,

не смотреть в глаза отлучённым от,

не смотреть в глаза обречённым на,

ах, зачем же ты, глупый чёрный кот,

переходишь где перечёркнута

недорога-путь, не тропа в лесу,

и не малая непроезжая,

замороженных птиц птенцы несут - 

лето выпало нынче снежное,

а когда придёт и птенцов черёд,

станут птицы выть громко мёртвые,

не ходил бы ты где попало, кот,

видишь, крылья жгут за воротами

Мат конём

крест на окне - условность меж мирами:

в одном - по воле вычурных страстей -

навешаны расстрельные медали,

и всё воспринимается острей,

без кожицы, без яркой упаковки,

таким, как есть, с червями и гнильём,

а мир другой блестящие подковки

с копыт дерёт и ставит мат конём,

там вдоль дорог - железные заборы,

таблички с тарабарским языком,

тепличные слова и помидоры,

и там - и там - мы - в клетке - под замком,

за слюдяным решетчатым окошком

гуляют на коротком поводке

обворожительно слепые люди-кошки,

собаки-люди стаями, в толпе

при свете дня обычная букашка -

во тьме огнём горящий светлячок,

лишь изредка мелькнёт звездой упавшей,

как в спешке не докуренный бычок,

размазывая небо в мутных лужах

подшитыми подошвами души,

хлебают пойло из железных кружек

запроданные в рабство малыши,

у них усы и волосы седые,

под крышками насупленных бровей

хреновым холодцом глаза застыли

в покорном ожидании гостей,

начищенное серебро гарсоны

перчаткой белой бережно снесут

за длинные столы для VIP-персоны

и вылижут не выхлебанный суп,

коль повезёт - возьмут домой объедки,

помоются, улягутся в кровать,

всё чин по чину - народятся детки -

кому-то ж надо ложки подавать

Кто не последний - тот смеётся

я днём сегодняшним жива,

у прошлого воруя силы,

в потусторонний и ленивый

мир серого неторжества

вхожу, едва открыв глаза,

сквозь пелену из сновидений

мне в преломлении мгновений

подмигивает новизна

подслеповатым оком и

беззубой щерится улыбкой,

лица овал расплывчат, выткан

безжалостно пороками,

в глаза не смею детворы

глядеть - они гораздо старше

меня в том возрасте вчерашнем,

где пламя, вспыхнув от искры,

так опалило мне гортань,

так напоило до изжоги,

что у меня на каждом слоге

травою подзаборной брань,

репьём засевшая во мне

счастливая колючка - детство,

вся жизнь моя - сплошное бегство,

плутание овцы во мгле,

несвоевременность дождей

навечно приручила зонтик,

давно нуждается в ремонте

и крыша, и мечта под ней.

не думать - просто щи хлебать,

вприкуску чай тянуть из блюдца,

но как же часто блюдца бьются

и лапти некуда девать,

и день таращится за днём

в приход людской - подобье божье,

тем неумолчней, чем ничтожней,

лопочет каждый о своём,

нательных пестует рубах

нутро, приваженное к телу,

глаз нищенствует опустелый,

на стоеросовых дубах

теперь не цепи - кандалы,

и море кипенно-белёсо,

кто не последний - тот смеётся,

в упор расстреливают солнце

не корабельные стволы

За окном

мир за окном незваным гостем топчется,

проснуться невозможно и не хочется, 

звонок отключен, и беруши вставил - 

но так громки, навязчивы удары 

его внутри, что кажется вот-вот 

всё вдребезги сломает, разорвёт: 

и оболочку, данную в нагрузку, 

и бестолковый, но прекрасный сгусток 

невесть чего, зародыш чистоты,

поспешно птицам закрываю рты:

не пойте, птахи, траур у меня,

мне принесли с утра останки дня,

накрою стол вчерашнею листвой,

мы станем пить за упокой с тобой,

непрошенным, заброшенным, пустым,

молчим, молчим, сто тысяч раз молчим,

рассвета тень пылится там, в углу,

толпа зевак повытопчет траву,

не принесёт на праздник ничего,

смешно-грешно отвоет грешного,

на скатерти засохшее вино,

а мамка божья головой в окно

колотится, с ней рядом мать моя

глядит, глядит с укором на меня,

а я кричу, но на губах печать,

мне криком получается молчать,

холодным лбом к разбитому стеклу

припасть и плакать - всё, что я смогу

П(т/л)аха

Ах, ты улица моя нервная,

все столбы стоят пьяные,

Пялят избы глаза фанерные.

Колдойобины с колдоямами.

Искусали, изматерщинили,

изгорбатили спины чёрные.

Морды пропитые морщинами

безобразными поисчёртаны.

Тычет небо журавль высохший.

Виновато висит смородина.

Отбывает свой срок пожизненный

моя малая п(л/т)аха - родина.

2020 - 2022