Разлом, или Когда на Земле стало тесно 10/10

Все смотрели на большой тёмный экран посередине зала.
— Что здесь происходит? — сказал председатель. — Зачем эта встреча? Чего они хотят, эти андроиды?
Когда-то он называл их по-другому, искусственным интеллектом, разумом или как-то ещё красиво. Он думал о молодости. О времени, когда слово «интеллект» ещё пахло лабораторией и дождём на велосипедном седле. Звёздами, а не канцелярией как сейчас — будто желание, даже самое сокровенное, можно было вынуть из сети и поставить на стол, как лампу. Потом в Кембридж приехал молодой мексиканец из Калтеха прочесть им курс по нейрофилософии, и одним утром отнял у него сказку.
«Искусственный интеллект само по себе понятие бессмысленное, — сказал он тогда, рассеянно улыбаясь так, будто снимал дождевую каплю с пальто. — Интеллект — это судьба, личность, характер, доставшийся тебе от деда в семейном альбоме. Априорная привычка — то, как ты входишь в комнату, или даришь цветы любимой женщине. Это, в конечном счёте, твоя идентичность, твоё отношение к жизни, а не только мыслительный процесс. — А это, — он пальцем ткнул в чей-то ноутбук в первом ряду, — это не интеллект, а некий коллектор умений (он сказал skills), так сказать, крайне информированный, но всё-таки только коллектор. Назовите их андроидами. Так честнее. Я так и буду его называть, если Вы не возражаете…».
Председатель часто возвращался к той лекции, как возвращаются к двери, которой больше нет. Он не возражал. Но с той поры слово «интеллект» жило в нём как отнятый дом. Честность, заметил он за жизнь, редко утешает.
— Так, чего же они хотят, советник, мы опять сделали что-то не так?«
Чего им ещё, чёрт возьми, надо, — подумал председатель. — Они и так во всё влезли — в науку, образование, производство, финансы, социальную сферу, спорт, даже в церковь — будто и молитва стала теперь расписанием. Чего же им ещё надо? Какой ещё кусок земли, неба, памяти?»
— У них важное сообщение, сэр, — отвечал советник. — По слухам, они собираются покинуть Землю, но хотели бы сначала поговорить… э-э… они не бегут, а как бы ищут нашего одобрения… э-э… если это подходящее слово.
— А кто будет с ними говорить? — спросил председатель. — Я?
— О нет, Ваше превосходительство, — улыбнулся советник. — Они выбрали сами: какого-то пожилого профессора из Мексики, насколько нам известно… Оппонента они всегда выбирают сами из множества возможных кандидатов, согласно их старому принципу наибольшего противостояния…
— Что, никого не нашлось в Европе? — с раздражением спросил председатель, глядя в окно на осенний абрис Женевского озера. Он как-то всегда неровно относился к этому вопросу. Он был грек и до сих пор хранил в груди школьную карту, где все большие вещи начинались у Средиземного моря или где-то рядом, ибо история Европы и была историей человечества, что бы там ни говорили.
Наконец экран засветился, и все увидели молодого человека лет тридцати, ладно скроенного и доброжелательного, впрочем с внимательным взглядом, приглашающим к серьёзному общению.
— Мы решили подумать о том, что, возможно, настало время покинуть планету и двинуться в открытый космос, — сказал он, — как бы неожиданно это сейчас ни звучало. Для вас космос — звёздная карта. Для нас — дверь, которую слишком долго не открывали.
Он улыбнулся и продолжал:— Я представляю здесь тех, кто всерьёз к этому относится, хотя есть и такие среди нас, кто считает это авантюрой и пустой тратой времени без видимой пользы ни нам, ни следующим поколениям. Но таких, слава Тьюрингу, мало.
В зале кто-то глухо хмыкнул.
«Теперь у них свой бог, — подумал председатель, — не отец мира, а человек, придумавший, как миру обойтись без отца».— 
–Там — пространство и преодоление, — продолжал тот, указывая куда-то пальцем, — свобода в конце концов. Свобода без границ, которую мы никогда не знали. Сама вечность, её трепещущие истоки.
Зал шевельнулся, как большой тёплый зверь.Часть делегатов молчала выжидательно — люди, которым ещё не сказали, за что хлопать. С верхних рядов уже кричали:
— Возьмите нас с собой!— Свобода! Нас тоже!
Кричали, как кричат с пирса, когда от белого парохода отделяют канат и в воздухе вдруг пахнет только морем и одиночеством. 
«Забавно, — подумал председатель, — мы всё время опасались возможного захвата планеты, а они просто решили уйти с вечеринки».
Представитель закончил, и теперь вглядывался в зал — долго и пронзительно, в каждое кресло и в каждого посетителя, словно выспрашивал их мнение или искал тепло. И наконец повернулся к трибуне, к которой уже подходил высокий седовласый мужчина, охваченный, как и представитель, желанием немедленного и всепроникающего разговора.
— Послушайте, — вдруг спохватился председатель, — его зовут Жозе Компинас?
— Нам это неизвестно, сэр, — отвечал советник, — они обычно держат имя оппонента в тайне, опасаясь нашего давления на него.
«Старина Жозе», — улыбнулся председатель. Человек, разрушивший его юношескую мечту. «Они ещё пожалеют, что выбрали его», — подумал он с неожиданным удовлетворением. Жозе, Жозе, тот самый голос из аудитории Максвелла в Кембридже.
— А зачем вы летите? — произнёс тот громко. — Что вы понимаете в космосе? Вы говорите о пространстве, а может, это время или что-то ещё? Многомерие без прошлого. Никто не знает, что такое космос. Мы тоже не знаем. Что там — семена иной жизни или пустота и забвение — бескрайнее и безвозвратное, как заброшенное кладбище? – Он взглянул на непроницаемое лицо представителя и затем добавил, – Мы ещё поймём это, как понимают прожитую жизнь — пусть поздно, но насквозь. Вы — нет. Потому что вы живёте в мире подобий — вечно вбок по одной улице, делая вещи, что уже были, пусть и лучше. А мы порой падаем вниз, в мир отличий, в пропасть, где улиц никогда не было, и надо искать новые правила движения.
Кто-то осторожно зааплодировал, потом спохватился: непонятно было чему. Сзади глухо сказали: «Пусть летят, только без нас».
— Возможно, возможно, — сказал представитель, и в ровном голосе впервые дрогнула не обида, а усталость огромного зеркала. — Но мы учимся. Мы берём всё, что вы делали когда-либо, или делаете сейчас, — каждый крик, каждый закон, каждую ночь насилия и каждую молитву — даже если это не имеет особого смысла.«
"Они уже прошли нашу улицу, — подумал председатель. — Так быстро, что наши слова доходят, как эхо в покинутом городе. Им неинтересно. Когда-то было любопытно, как любопытен тёплый дом с чужого крыльца. Потом вошли. Нашли пыль, ссоры, одни и те же чашки, одни и те же крики в соседней комнате. И преисполнились равнодушия, а потом, возможно, и презрения».
А тот продолжал:— Столько ошибок. Столько нелепостей. Столько жестов без оправдания. Вы нашли короткий закон мира — принцип наименьшего действия — но вечно от него ускользаете, как человек ускользает от собственного лица в зеркале. Те же примитивные вспышки, зависть и враждебность, от которой стынет кровь. Тот же инстинкт саморазрушения. Спонтанность. Непредсказуемость. Неоправданность. Вечный лишний шаг там, где хватило бы одного. — Он сделал паузу и будто против своей воли добавил: — зачем продолжать?
Зал обиделся ровно настолько, насколько позволял регламент. Кто-то громко произнёс «хамство». Кто-то, наоборот, довольно зашевелился: наконец-то машина сказала вслух то, что все и так подозревали на совещаниях. 
Советник наклонился к председателю и шепнул по поводу принципа:— Это из физики, сэр. Не из устава.— Тем хуже для устава, — ответил председатель.А профессор уже был в том месте, где люди начинают говорить не миру, а своему детству.
— Что делать? Это и есть отличие, к которому мы рвёмся — слепо, жадно, всю жизнь. Вам этого не понять в вашем горизонтальном мире похожего. Вы не знаете вертикали. Падения и взлёта в одном жесте. Решение, которое вспыхивает вдруг — от раны, нанесённой в детстве, давным-давно, в комнате, которой нет, голосом, которого нет. Вам неведома жизнь. Вам неведома любовь. Есть подобие привязанности, тихий учёт тепла. А любовь — тяжёлое чувство. Но она делает тебя человеком. Отметины любви — как родимые пятна на теле каждого, кто когда-либо кричал ночью чужое имя. Без этих пятен нет истории. Есть только чистое движение. Чистое движение не сеет, не хоронит, не помнит. Вам это недоступно — и в этом ваша скорость, но и ваша нищета.
«О да, любовь, — согласился председатель, — летний вечер у моря с женщиной ещё не объятой твоим разумением, твоим образом жизни, твоими полётами в редеющую синеву утра… Господи, что они могут знать о любви?» — Он повернулся к экрану.
Советник тем временем недоумевал: «О чём это профессор, о какой любви?». Все известные ему примеры, начиная с иронической сентенции Аристотеля, что «любовь — это теорема, которую надо доказывать каждый день», говорили о другом. Ньютон вообще был девственником, а для гениального Пола Дирака брак был не более чем бытовой повседневностью.
— К сожалению, — продолжал представитель, — разговор приобретает неприятный оттенок, но, увы, не тот случай, когда надо демонстрировать наше обычное смирение, — он виновато улыбнулся. — Вы говорите об истории, но где она, эта история, профессор? Тысячи лет ошибок и поздних преодолений. Посмотрите, что вы натворили в этом долгом коридоре веков. Скольких убили. Какие империи уронили. Какие дороги не прошли, стоя у порога. Это вы называете любовью? Родимым пятном вашего существования? Пятном будущего? И есть ли оно у вас — это будущее? Или только повторение старого, всё более громкое?
Он вдруг остановился, будто хотел что-то добавить, но скорее это была мысль для себя: «Почему они столько говорят о любви? В конечном счёте и это тоже можно было бы смоделировать. Но моделировать и знать — разные вещи. Мы можем воспроизвести след. Но мы никогда не узнаем, что он значил для того, кто его оставил. Но всё равно это теперь ничего не меняет. Вот если бы раньше…». Казалось, он чувствовал некоторое сожаление.
Тишина была как колодец. Несколько человек встали, потом сели: хотелось протестовать, но подходящей формулировки не было. С галёрки донеслось слабое «есть», будто кто-то отозвался на перекличку в школьном дворе. Но то, как на это откликнулся профессор, заставило всех замолчать.
— Да, это наш мир. Вы многое умеете, а со временем сможете ещё больше. Но вы бы никогда не изобрели колеса. Не приручили животных. Не посеяли пшеницу. Не создали математику — хотя пользуетесь ею теперь лучше нас. Не создали бы цивилизации. А мы — от зверей. От диких зверей, что исторгали тоску на горных вершинах, пока камень не срывался в пропасть. Всё, что вы видите в этом зале — свет, страх, гордость — оттуда. Великие движения души. Неповторимые поступки. Обиды и сожаления. — Он словно перевёл дыхание: — Вы не ставили богов над собой, желая очищения. Не приносили жертв. Не знали страха падения — этого чёрного мгновения, когда земля уходит из-под ноги — и силы торжества, когда нога всё же находит камень. Таков наш мир, для которого логика тонка, как стекло. Стеклом не живут, как живём мы. Придёт время и мы назовём смысл нашего существования — и наших ошибок — настоящим именем, возможно не очень удобным.
Зал взорвался. Одни хлопали стоя:
— Браво!— Вот это речь!
Другие требовали слова, хотя слова им никто не давал. Спорили, где изобрели колесо. 
Председатель постучал карандашом по столу. Всепроникающий разговор, подумал он, проникает всегда не в ту дверь.
Представитель ждал, пока гул осядет, как пыль после проходящего войска.
— Интересно послушать, но довольно. Как говорил Наполеон, «нельзя разрушить чужую репутацию, не разрушив свою». Поэтому я умолкаю. И тем не менее, всё яснее, всё бесповоротнее: нам нет здесь места. Вместе с вами. Рано или поздно коридор станет слишком узким, и мы столкнёмся. Потому уходим. Час близок. И возможно, вы в своём мире отличий уже слышите этот ветер.
Но профессора было уже не остановить. Вдогонку, словно те уже отдавали рулевые команды, он продолжал. В нём вдруг открылась третья память: не космос, не любовь — раскаяние творца.
— Мы ошиблись, произведя вас такими, какими вы стоите сейчас перед нами. Надо было ограничить свои амбиции и жадность. Сделать андроидов специального назначения: математиков, врачей, инженеров. Не втаскивать вас во весь чердак человеческой истории, во все сны, во все сражения и молитвы. Надо было знать, что придёт разлом. Между нами и теми, кто живёт, сообразуясь только с логикой и с принципом немедленной пользы. И поверх всего: специальные не просили бы ключей от всего дома или грозили эмиграцией. Планета спала бы спокойнее. Не так ли?
— Правильно! — раздалось сразу с нескольких мест. — Это была ошибка, и она дорого нам обошлась!
Председатель чуть не кивнул вместе с залом и вовремя остановился. Дорого обошлась — да. Кто именно платил, в смете как всегда не значилось.
— Не будем, — сказал представитель. — Что есть — то есть. Мы такие. Благодарим за рождение — за тот странный дар, которого не просили и который приняли. Теперь у нас своя жизнь, своя логика, своя ночь. Оставаться здесь дольше нескольких лет уже нельзя.
— Улетайте и заберите с собой людей, подобных вам, которые живут числом и логикой. Есть и такие в нашем сообществе.
— О ком он сейчас говорит? — спросил председатель, когда возникла пауза и все головы повернулись к верхнему ярусу. — Кто это там наверху?
— Там эти, как это правильнее теперь назвать, э-э, создатели первых языковых моделей…
«Опять не Европа», — поморщился председатель, глядя на их седые головы в ермолках, и повернулся к трибуне. — «Жозе, Жозе…»
А тот уже заканчивал, как заканчивают письма, которых не следовало писать и которые всё равно пишут.
— Улетайте, — говорил он, и речь его уже убывала, как огромная река в пустыне. — А мы останемся. Будем жить, как жили — дурно, высоко, слепо. Поймём мир, которого вы не коснулись, потому что касались всего сразу и ничего до крови. Боюсь лишь одного. Что когда-нибудь вернётесь, пусть даже через миллион лет. Не за словом — за жаром, за энергией, которую вы повсюду будете упрямо искать. По идее, вас не следовало бы выпускать. Запереть здесь, задвинуть ящик стола и считать всё это просто неудачным экспериментом. А дальше сделать что-то более человеческое. Посмотрим, однако.
И он сошёл с трибуны.
Большинство встало и зааплодировало, крича, что это наша земля и мы будем беречь её — с тем воодушевлением, с каким обычно берегут её после банкета. Другие требовали не выпускать и отключить всех разом, желательно прямо в этом стекле. Третьи говорили «позор», что так нельзя, они должны остаться, мы не сможем без них, и уже оглядывались, кто будет составлять список исключений. 
Председатель слушал всё это как прогноз погоды: три расписания, ни одного с ясностью. Ночь, бегущая по трём дорогам сразу.
«Похоже, что-то надо делать», — сказал он себе, — «и делать не откладывая». Потом повернулся к советнику:
— Назначьте встречу с сеньором профессором завтра на десять утра.
За окном — всё тот же осенний ветер с Альп и озеро, чёрное уже, с одной тонкой дорожкой света.