Они бывают большими 10/10

Маленькие районные центры. Серые. Унылые. Тоскливые.

Вытягивают, высасывают меня. Делают это нудно, безразлично. Буднично.

Не меняя выражения своего тусклого, облупленного лица.

Вечером улицы пусты. Жалкие домишки, двух-трёх этажные здания.

Ленин на площади. Не чищенные тротуары. Заброшенные парки.

Но я их люблю. Как-то по-особенному. Через боль и грусть.

Они бывают большими по размеру, но не по сути.

Там, где живу сейчас я, нет даже этого.

Пустыри

На нашей улице исчезли пустыри.

Теперь дома прищурились на солнце.

Бурьян пропал. Полынь не истерит.

И только мне по-прежнему неймётся.

Вон там, под клумбой, Сашкины следы,

А чуть левее - Витькины отметки,

Серёжка на портфеле воссидит,

И разговор ведётся беспредметный

о том о сём. Подходят пацаны

с соседних улиц, пожимают руки.

Репейником обласканы штаны.

И почему-то снова дразнят Гука...

Беззлобно дразнят, так, из озорства.

Пинают мяч меж двух столбцов кирпичных.

Полынь, не признающая родства,

встревает в разговоры нетактично.

Чуть-чуть приподнимается земля

под башмаками пылью невесомой,

и мимо гордо проплываю я,

взращённой улицею идиомой.

И громче голоса у пацанов,

и шаг мой замедляется невинно.

Репейник отделяя от штанов,

походкою, достойной дворянина,

идёшь ко мне, а я иду домой,

несу себя - почти что королева.

Вразвалочку ты следуешь за мной -

мол, так иду, мне до тебя нет дела.

А вечером нас приютит пустырь.

Полынь смутится и прильнёт к забору,

смекнув, на шёпот перейдут кусты,

а мы с тобою, потеряв опору,

отведаем наш первый поцелуй,

м у меня потрескаются губы...

И это будет, судя по всему,

как раз воон там - где клумбы.

Из шалости

Да разве понимала я тогда,

намазав корку чёрную вареньем,

насколько восхитительна она

в неповторимости мгновений.

И никаким пирожным из кафе

под именем чудным Кулинария -

безе, наполеону, пахлаве -

не совладать с её драматургией.

Как становились пацаны горды,

когда вкушали, перепачкав моськи,

неприхотливые заветные дары

из мамкиной потасканной авоськи.

Вмиг позабыв про гордость и про стыд,

в языческом погрязнув ритуале

и снизу вверх смотря - дай откусить -

те, что поменьше, тихо повторяли.

О, детство полунищее моё,

алмаз, не поддающийся огранке,

живучий пепелища водоём,

мои не заживающие ранки,

как жёстко ты меня учило жить,

скупые не растрачивая ласки, 

вручая нож - ты отнимало щит,

не веря обещаниям и в сказки.

Но я спасибо говорю тебе.

Такая школа дорогого стоит.

Когда я вновь переломлю хребет,

ты вылечишь его водой святою.

Но жизни перемятая спираль

в конце концов когда-нибудь замкнётся.

Ты примешь ли меня, жестокий рай,

из шалости, но не от благородства?

Мать-и-Мачеха

Февраль ушёл. Я дождалась весны.

Теперь совсем за малым дело стало:

когда синицы выклюют следы

на ниточках подвешенного сала,

заглядывать в глаза снеговиков,

расспрашивать несчастных о здоровье,

и говорить дежурно - будь здоров,

когда берёзы истекают кровью,

дождаться луж и первых ручейков,

настроить лодок из коры сосновой,

и зубочисткой парус приколов,

на Северный махнуть без остановок,

всенепременно промочить насквозь

(да так , чтоб хлюпало внутри) ботинки,

и если лодки понесёт вразнос -

поправить их посредством хворостинки,

бежать по улице грязнющей, но живой,

по переносице расплескивать веснушки,

пасть на завалинку и ощутить спиной

тепло родной и дряхлой засыпушки.

И будет март шалеть от красоты

чумазых очумелых ребетёнков.

И мальчики преподнесут цветы.

И девочки - бездомного котёнка...

Мой пахнущий опилками уют

на улочке кривой и непроезжей,

где мать-и-мачехи цветы живут

и первый мой, единственный подснежник,

ты до сих пор ничем не превзойдён,

таких как ты не отыскать и в сказках.

И я, умытая твоим дождём

и пестованная щербинкой каждой

разбитых разухабистых дорог,

иду к тебе, но падаю, как прежде.

И понимаю - как же он высок -

порог на бывшей Малой Непроезжей.

На задворках

Замерзаю...

Солнце вперемешку

с белым-белым -

резью по глазам.

Памяти бесхитростные вешки

прячутся в глубоких бороздах

 троп давно не хоженых. В проулках -

рубленных домов задворки в ряд,

фонари в обдёрганных тужурках

щурятся по-стариковски. Спят

 чабрецы, ромашки, чистотелы,

лопухи да всяческий сорняк.

В конурах собачьих опустелых

сена замороженный тюфяк,

 шерсти клок, оборванные цепи,

кое-где ошейников куски.

Пугала осатанелый цербер

стережёт дверные косяки, -

завалился набок, а рубаха

в ленточки разодрана, и грудь

дряхлая поскрипывает плахой,

провожая дом в последний путь.

Ни следа, ни матерного слова -

раньше-то бывало ай да ну -

на удачу вбитая подкова

нынче тянет камнем дом ко дну...

он ещё барахтается хило,

шепчет что-то вязу на ушко,

понимает - навсегда покинут,

навсегда...

но не поймёт - за што

 ***

Вот и я стою хибарой хлипкой,

вид пытаюсь божеский придать

мёртвому лицу живой улыбкой,

только где её живую взять...

2020 -2025