Из ненаписанного романа. Продолжение 0/10

- С печи-то слазь, а не то поджаришься.

Запах сушёных подсолнухов перемешался с ароматом сладкой мяты и ещё каких-то неведомых трав. Открыла глаза. Ситцевая шторка, висевшая под потолком, едва колыхалась. Внизу что-то громыхало, шипело, легонько позвякивало. Окончательно проснувшись, поняла - нахожусь на печи. Подо мной - овчинный тулуп, надо мной - подсолнухи и травы на тоненькой верёвочке.

- Слазь с печи говорю, - голос добрый и весёлый.

Высунув голову из-за шторки, сонно спросила:

- А как? Как отсюда слезть?

- Ишь ты, а когда забиралась вечор, так не спрашивала, - баба Нина, с ухватом в руках, с перепачканным мукой лицом и в платке, съехавшим на одно ухо, выглянула на мгновение из-печи: - Вон, глянь, там приступочка есть. Слазь быстрее, умывайся да за стол садись. Я тебе оладушек напекла, а сейчас хлеб буду в печь ставить. Хошь поглядеть-то?

Покрутившись на печи, кое-как спустилась вниз. Всё тело ныло от непривычных нагрузок. Но любопытство заглушило и боль эту, и обиду на "жестокую старушенцию". Хлеб в печь - да это ж чудо из чудес. А баба Нина - добрая волшебница - ловко пристраивала хлеб на деревянной лопатке с длинной ручкой и одним махом сажала в печь. Потом закрыла заслонкой.

- Ну, вот. Пусть сидит. Вы же хлеб покупной едите. А мы только сами печём. А покупным мы скотину кормим.

- А чего это вы хлебом скотину кормите? Нельзя же...

- Почему нельзя? Кто запретит? Ты видала какой хлеб нам привозят и как его везут? Нет? Ну вот пойдёшь нынче в магазин и посмотришь. А сейчас - кушай, сил набирайся. А то вона какая худая да костлявая. Того и гляди переломишься, - и старушка начала хохотать.

Я уселась на лавку за стол. Оладушки не походили на те, к которым я привыкла. Были они пушистые, румяные, ну прям булки да и только.

-Ты сметанку, сметанку бери, - баба Нина указала мне на мисочку.

 В мисочке, на мой взгляд, находилось что угодно, но не сметанка. Масло? Вроде нет... Увидав моё замешательство, баба Нина решила объяснить:

- Это своя сметанка-то, домашняя. Из Зорькиного молочка. Ты её ножичком отрезай и на оладушку клади. Магазинная-то жидкая, и не сметана вовсе, а так - недоразумение.

- Баба Нина, а как из молока сметану ты делаешь?

- Ишь, любопытная какая, - улыбнулась довольная баба Нина, - так, просто всё, стоит себе молочко в холоде, а сверьху сливочки подымаются, вот из этих сливочек и получается сметанка, в тепле сначала, а опосля в холоде их держат. А знашь, почему называется сметаной-то? А потому, что сливочки-то с молочка сметают, аккуратненько собирают - вот и сметана.

- А масло как? - не унималась я.

- Масло-то? Так тоже из сливочек. Сбиваю, а то и, если побыстрей, в печи запекаю. Сбивать раньше-то было трудно. Взбей, да промой... А недавно папка твой нам маслобойку подарил. Так теперь красота.

- А покажешь мне маслобойку?

- Покажу, чего не показать. И на молоканку могу сводить. А лучше ты вон с девчонками нашими подружись. Они тебе всё покажут.

- Так они не захотят со мной знаться. Они ж больше, наверно...

- Да твои ровесницы, а то и помладше которые.

- А откуда они знают?

-Как откуда? Сами и корову доят, и сметану делают, и масло, и хлебушек пекут. В девять-то лет девки наши всё умеют. А у которых мамки доярками работают, так помогают мамкам-то. Руками десять коров выдоить трудно. Вот девчонки и помогают. Зимой-то в коровниках, туточки рядом. А летом-то в полях они, на открытом воздухе. Мошка заедает, руки распухают.

- А почему руками-то? Есть же аппараты специальные.

- Так есть, конечно. Только вот электричество не всегда есть, да и появилось совсем недавно. Да и коровки-то не все даются аппаратам. Они ж живые, у каждой свой характер. Каждую пожалеть надо, обиходить. Они доярку-то не любую подпустят. А тут - аппарат. Да ты сходи с девчонками в поле, где коровки летом живут, да погляди.

- Так я не знаю никого..

- А ты познакомься. Девчонки у нас добрые, работящие. Вон, через дорогу, Надька живёт. Сходи к ней, сходи не бойся...

- Нет. Стесняюсь я... Чего я припрусь - здрасти, вот пришла, да?

- Ну а что? Ты им про город расскажи, они тебе - про деревню. Да не кочевряжься, простые у нас девчонки, им кочевряжиться некогда.

***

Дом через дорогу на первый взгляд казался точной копией нашего. Такие же большие брёвна, такие же синие наличники, даже в палисаднике росли те же цветы. Такие же крепкие и высокие ворота. Но внутри он был другой - меньше в два раза, только комната и кухня. А жили там двое взрослых и трое детей. Осторожно повернув кольцо, заглянула во двор. Ворота тихонько скрипнули. Собаки нет. Печка железная. На ней - чугунок. А рядом с печкой сидит на корточках белобрысая девчонка. Услыхав скрип, она оглянулась и спросила:

- Ты суп с грибам варить умешь?

- Неет.

- Я вот тоже не варила раньше. Когда грибы-то кидать надо? До картошки или опосля?

- Не знаю.

- Ай, ладно, пожарю их и закину потом. Айда в дом, там Серёжка должен проснуться.

- А суп?

- А чего ему будет? Пусть варится.

Мы зашли в большую, квадратную кухню. Девчонка приложила палец к губам и на носочках прошла в комнату за цветастые шторки. Повозилась там недолго и появилась с заспанным малышом на руках.

- Это Серёжа. Сейчас мы его умоем и накормим. Мамка молоко сцедила, а сама на дойку ушла. Ты можешь подержать его немножко, пока я молоко подогрею? - и девчонка сунула мне в руки карапуза.

Мальчишка ухватился за косу и счастливо беззубо разулыбался. А я стояла ни жива ни мертва. Дел с малышами никогда не имела. Но ребёнок был такой тёплый, сонный, беззащитный, так наивно и без остатка доверился мне, что страх мой быстро и безболезненно перерос в чувство восторга и ответственности. А девчонка уже забирала мальчугана, который, заметив бутылочку, зачмокал, засучил ножками и, бросив совершенно бесполезную косу мою, потянулся за молоком. А я всё стояла, словно загипнотизированная, с дурацкой улыбкой на пересохших от волнения губах.

Покормив брата, девчонка спокойно сказала:

- Меня Надя зовут. А ты Наташа, тётки Таисьи племянница, да?

- Бабы Нины внучка, - прошептала я.

Так и познакомились. Мне было удивительно и даже стыдно от того, что вот Надя в свои девять лет и за братом смотрит, и обед готовит, а потом ещё и бежит маме помогать. Надин старший брат, которому тогда исполнилось двенадцать лет, работал наравне со взрослыми мужиками в поле на тракторе. А сосед Колька в свои неполные четырнадцать вкалывал на комбайне от темна и до темна. И выглядели они, деревенские дети, и рассуждали, как взрослые. Я, городская неженка, рядом с ними смотрелась избалованной и никчёмной деточкой. Но они, умные и взрослые, относились ко мне с любовью и вниманием. Никогда, ни одного раза на протяжении нескольких лет я не чувствовала с их стороны снисхождения и тем более насмешек. Они настолько были просты и открыты, настолько естественны, что притворяться при них, делать вид что ты тоже взрослая и самостоятельная, что всё умеешь - не только стыдно, но и глупо. Потому что им это неважно. Они принимали меня и всё вокруг такими как есть. Разговоры их простые и немногословные не признавали ни грубости, ни пошлости, ни пустой болтовни. Им действительно было некогда. Они умели ценить время, ценить и любить природу, уважать человека. Но любовь их, без сюсюканья и телячьих нежностей, как и они сами, была искренней и немногословной, крепкой и неизменной. А мне предстояло многому у них учиться.

Днём мы с моей новой подругой виделись редко. Никаких игр. Редкие часы старались проводить с максимальной пользой. Сначала она познакомила меня с деревней. Показала и объяснила что где находится, как называются различные небольшие райончики. В центре деревни - клуб, фельдшерский пункт, сельсовет, почта, магазин и школа, поразившая меня своей схожестью с бараком, одноэтажная, деревянная, длинная, неухоженная. От центра вправо уходила грязная, разбитая машинами и тракторами улица, заканчивающаяся коровниками и молоканкой. А за ней - МТС - дом для тракторов, комбайнов и прочей техники. Деревню разделяла река Тайтас. И та её часть, что находилась на другом от нас берегу, звалась Затайтас. Иногда мы ходили туда купаться, потому что речка в Затайтасе и шире, и глубже. Там вся ребятня и купалась. А вот загорать в деревне было не принято - искупались и быстренько по делам разошлись. Именно там я впервые тонула. Заплыла на середину реки и мои ноги свело судорогой. Я начала тонуть. Не кричала, не звала на помощь, а, корчась от боли, пошла ко дну. Кто-то из детей, увидав такое несчастье, быстро схватил меня за косы и вытянул на поверхность, а потом больно ущипнул, как мне показалось, за икру. На самом же деле - уколол булавкой. Я, обрадовавшись столь неожиданному спасению, быстро погребла к берегу. И так и не поняла кто же меня спас. Но с тех пор при мне всегда находилась булавка. И она спасала не единожды, потому что судороги мучили не только в воде, но и по ночам, и днём просто так, без видимых причин.

Но больше всего мы любили ходить купаться на другую реку, огибавшую деревню на расстоянии, куда нам ходить запрещали строго настрого. Потому что Уй хоть и не широкий, но коварный, с омутами, воронками и ледяными ключами, с обрывистыми берегами. И зайти в него невозможно, а только с разбега прыгать, потому как дно отсутствовало и посередине, и у самого берега. А чтобы выбраться из воды приходилось цепляться за жухлую и редкую траву, часто порезав до крови руки, и, упираясь ногами в скользкие бока берега, карабкаться изо всех сил вверх, а потом осторожно, чтобы не поскользнуться о траву мокрыми ногами, почти на четверенькам выбираться на ровное место. Деревенские дети лихо переплывали реку, и мне не хотелось от них отставать. И я прыгала и плыла, огибала то место, где по словам мальчишек находилась воронка и помнила их слова: "...если попадёшь в воронку - ныряй глубже и резко уходи в сторону, а иначе затянет и утонешь". Зачем мы туда ходили - не знаю. Но было в этом что-то особенное, будто мы доказывали сами себе что-то очень важное. И вот там я тонула страшно. И никто меня не спасал. Выплыла сама. Надя сказала, что Бог меня любит и хранит. Но больше на Уй купаться не ходили и никому о случившемся не рассказывали.

Там же, в центре, через Тайтас перекинут мостик. Бревенчатый, с деревянными высокими периллами, почерневший от времени, с громыхающим настилом из широких досок, сквозь щели в котором проглядывалась река, на вид спокойная, но спокойная обманчиво. За мостом - Хутор. А на Хуторе жила какая-то моя родня. И я иногда туда ходила одна, но не потому что испытывала родственные чувства, вовсе нет. Хутор начинался не сразу за мостом, сначала нужно было пройти через сосновый лесок. Вот этот лесок мне и нравился. Сосны молоденькие, не высокие и тонкие, стояли близко друг к другу. А под ними росли маслята. Такие красивые... Блестящие шляпки изнутри были нежно-жёлтыми, словно цыплята, а снаружи скользкими и прохладными даже в жару. Я собирала их во что придётся, могла просто в подол платья накидать. Иногда, набрав грибов, забывала, что шла на хутор и возвращалась домой.

Имелось у меня ещё одно излюбленное место. Как раз там, где набирали воду для бани и для стирки. Овражек, заросший всякими цветами и травами, казался мне таинственным и колдовским. Цветы в нём росли диковинные - розовые и голубые, на тонких вьющихся стеблях. А сразу за овражком, на противоположной от реки стороне, находился волшебный лес, угрюмый и темноватый, заросший кустарником и травой, с корявыми, низкими деревьями, многие из которых давно отжили и торчали серыми огрызками. Туда никто не ходил по причине абсолютной бесполезности с точки зрения местных. Не росли здесь ни грибы, ни ягоды. Но для меня этот лесок стал уединённым и потаённым местом. Бродила по тропам, ведомым одной мне, пела песни, если можно назвать песнями то, что приходило мне в голову, пребывая в полной уверенности, что никто меня не услышит и не увидит. Вскоре научилась носить воду на коромысле, и частенько, отправившись за водой, бросала вёдра, спускалась в овражек да и зависала там почти до темноты, за что получала неодобрительный взгляд бабы Нины. Но лес этот так мне нравился, так манил..., казалось - он разговаривает со мной и понимает меня. Я прекрасно знала, что в траве живут змеи, но нисколько не боялась их, и они не трогали меня, шуршали в густых зарослях или выползали на камешки и грелись, свернувшись клубком. Мне они казались красивыми и добрыми. И ходила я там исключительно босиком, потому что тропинки мои все пропитывались водой, под ногами хлюпало, а в мокрых башмаках идти домой и не хотелось, и чревато было - баба Нина заметит.

Но все тайные места я не раздумывая променяла бы на лошадей. В деревне пастуха не было. А скотины в каждом дворе проживало много, очень много. У нас, например, жили корова с телёнком, душ десять овец (не считая ягнят), столько же коз (ещё и козлята), а ещё свиньи, куры, гуси. Стадо со всей деревни набиралось огромное. Пасли по очереди. Сегодня один двор, завтра другой и так далее. Пасли по двое и обязательно верхом. Скотинку выпроваживали на выпас рано, часа в четыре утра, а пригоняли часов в девять вечера.  

Моя кровать стояла возле окна, выходящего на улицу. И каждый раз, просыпаясь на восходе от многоголосья улицы, с восхищением, по-доброму завидуя, высунувшись из окна по пояс в прохладу утра, глазела на мальчишек, скачущих верхом на лошадях. Сердце моё обмирало, и, ухнув, бешено летело вверх, стучало в висках и красной строкой пульсировало - я тоже так хочу, я тоже, тоже, хочу! Но.., увы, ездить верхом я не умела, а точнее, не пробовала.

У мужа моей тётки, дяди Вани, добродушного и рыжего, конь был. И звали его Серко. Серый, в яблоках, с умными глазами, ухоженный, с подстриженной гривой и длиннющим хвостом, спокойный и покладистый. Каждое утро дядя шёл на луг и приводил Серко к нашему дому. Чистил, причёсывал, угощал вкусненьким, а потом запрягал. Я вертелась рядом. Мне очень хотелось самой привести коня, надеть узду, запрячь в короб (плетёный такой короб, а в нём мягкие тюфяки, набитые соломой, старые коврики и огромный кусок толстой плёнки на случай дождя). Но была я слишком мелкая, и если хомут, благодаря врождённой благосклонности коняги, я худо-бедно ещё могла пришпандорить, то с оглоблями и остальными причиндалами упряжи справиться самостоятельно никак не выходило. Но на всякий случай этапы запряжки выучила назубок и уздечку накидывала лихо.

Дядя Ваня работал учётчиком. Ездил по полям и что-то записывал, считал, о чём-то спорил, а иногда и ругался с работниками, но ругался как-то по-доброму, словно боялся обидеть ненароком. Его любили и уважали, слушались, обращались по имени отчеству - Иван Степаныч. А я звала его дядя Ваня и, путешествуя от поля к полю, распевали мы с ним дуэтом им же придуманную песенку - Дядя Ваня хороший и пригожий, дядя Ваня на всех чертей похожий. И смеялись. Он рассказывал мне о лошадях, что да как, иногда давал мне вожжи, и я, на седьмом небе от счастья, важно правила, причмокивала, подражая дяде, и кричала "Но" или "Тпру". А потом дядя распряг коня прям в поле и помог мне забраться на сильную и влажную от пота спину Серко. Рассказал как управлять лошадью. И я, почти не дыша, легонько встряхнула узду. Серко медленно и осторожно пошёл вперёд. И так я научилась ездить верхом без седла.

Через несколько дней мы с Серко могли и шагом, и рысью, и даже галопом. Удивительно заботливый и внимательный коняжка был Серко. Мне уже не требовалась помощь чтобы взобраться на него. Я просто обнимала его за шею, и он сам забрасывал малявку на свою спину, а потом косил на меня глазом, будто спрашивал - ну, что, удобно тебе там, не свалишься? А ещё теперь я отводила и приводила Серко. Правда, распрягал и запрягал его по-прежнему дядя Ваня. А я гордая скакала через всё село, через шаткий мосток к лошадиному берегу, спутывала передние ноги Серко, снимала узду, надевала ботало, давала хлеба, гладила и целовала морду и шла домой. А рано утром, когда едва рассветёт, спешила обратно. Идти нужно было довольно далеко, через всю деревню, через мост, через небольшой лесок и, минуя хутор, раствориться в тумане вязком и сыром, пахнущим травой, лошадьми, рекой и ещё бог весть чем. Трава высокая в росе, будто всю ночь шёл ливень, и платье моё промокало насквозь, становилось зябко, и я дрожала мелкой дрожью и от прохлады, и от волнения и возбуждения. И не знаю от чего больше. На том лугу паслось много лошадей. И у меня захватывало дух, когда подходила к берегу и слушала многоголосье колокольчиков и едва различала в тумане торчащие уши лошадей, доставала из кармана хлеб и протягивала его в этот густой туман. А Серко, аккуратно брал его с моей маленькой ладони мягкими и тёплыми губами, разрешал снять путы и колокольчик, обуздать себя, наклонялся ко мне, и я, обняв его за шею, оказывалась на влажной от росы спине. И тут уж мы с ним мчались во весь опор через всю деревню. Серко сам знал куда скакать. А доскакав до дома, подходил бочком к лавочке, чтобы я могла спокойно спуститься и не шмякнуться о землю.

И вот настал мой звёздный час - подошла и наша очередь пасти стадо. В дому разгорелся спор ни на шутку. Тётка моя ни в какую не хотела отпускать меня в пастухи. Мол, упадёт с лошади, устанет, шутка ли столько часов верхом. Но за меня были и дядя Ваня, и баба Нина, и брательник мой. Весь день я готовилась. Выбирала в чём поеду, чистила и расчёсывала Серко, скормила ему буханку хлеба, за что получила нагоняй от дяди.

Рано-рано утром, когда солнышко только-только открыло глазки и показало свою макушку, а луна ещё не успела убраться восвояси, мы уже собирали стадо. Что у меня творилось внутри... - передать невозможно. До сих пор помню это состояние, и как оно называется не знаю. Первый раз в седле. Непривычно, но намного удобнее, чем без него.

Мы ехали по разным сторонам широченной улицы. Дядька был настолько уверен во мне и в Серко (а я думаю теперь, что в Серко всё-таки больше), что почти и не глядел на нас. Друг за другом открывались ворота, хозяйки выгоняли скотинку. Коровы выходили важно, степенно, правда, некоторые взбрыкивали, поднимали хвосты и скакали галопом - это они так радовались прогулке. Козы выбегали табуном резво, весело, блеяли громко, а козлята прыгали словно мячики, барашки выкатывались шерстяными шариками, а некоторые были острижены и выходили смущённо. И всё это чудесное расчудесное скопище мычало, блеяло, мекало и бекало. Некоторые коровы трубили будто заправские пароходы. А мы собирали их в кучку, следили, чтобы никто не улизнул, важно кивали провожающим хозяевам и щёлкали длиннющими кнутами, подгоняя, а я так просто выпендриваясь, зазевавшуюся коровку или слишком шустрого козлёнка-ягнёнка.

 И вот мы вышли за деревню и направились к сочным лугам. Особое внимание требовалось от нас, когда проходили колхозные поля с пшеницей, рожью или овсом. Тут нужен был глаз да глаз. Многие из наших подопечных желали полакомиться пшеничкой, рожью или овсом. Даже мой благоразумный Серко стал раздувать ноздри и посматривать в сторону полей. А вот у дяди Вани конь был гонористый. Брыкался, ржал и вставал на дыбы. Но дядя Ваня быстро его успокоил. Я тогда подумала, что же мне делать, если мой Серко на дыбы встанет? Но Серко такого безобразия себе не позволял, рысил себе спокойно да хвостиком отбивался от наглых паутов, мошек и комаров. Он настолько был умён, что и без моего понукания ускорялся и бежал за нарушителями, а мне оставалось только щёлкнуть кнутом по земле, чтобы задумавший бежать выкинул эту мысль из своей рогатой головы.

 Мы переходили с луга на луг, прогоняя стадо через лес, выбирались на небольшие полянки, а когда видели, что почти всю травку пощипали, шли на следующую полянку. И тут со мной приключилась небольшая трагедия. Серко заметил в очередной раз пожелавшую сбежать корову и поспешил за ней. А находились мы в лесу. Я помнила наказ дяди о том, что в лесу нужно пригибаться почти к самой спине лошади, иначе ветка собьёт и свалишься на землю. Но тут или я прошляпила, или Серко слишком резко стартанул, но пригнуться не успела. Получила довольно сильный удар в грудь и шмякнулась в кусты. Испугалась, конечно, хотела даже зареветь, но тут подскочил дядя Ваня и замахнулся на Серко. Моментально забыла и про боль, и про испуг и завопила - он не виноват! А Серко стоял тут же, прял ушами и, виновато фыркая, толкал меня мордой в бок, мол, вставай, чего развалилась. А когда встала - конь начал кланяться передо мной. Стоит и быстро так опускает и поднимает голову. Дядя Ваня сказал, что он извиняется так. Я больше испугалась, чем ушиблась. Но мы сделали небольшой привал.

- Луга здесь большие, Наташа. Можно перекусить и отдохнуть.

- А как же стадо? Вдруг кто убежит?

- Так собачки последят.

Я открыла рот от удивления. Оказывается с нами ещё и собачки... А я и не заметила их. Так увлеклась стадом да Серко под седлом, что не заметила двух лаек. Не стало говорить об этом, решила, промолчать. А то дядя Ваня подумает, что я полная дура.

Небо, солнечное и ясное с утра, к обеду затянуло чёрными тучами. Сначала падали редкие крупные капли, а потом дождь хлынул словно водопад. Коровам и остальным четвероногим, как мне показалось, подобный сюрприз не только не мешал, но очень даже пришёлся по душе. Расхристанная жара, только-только достигшая своей кульминации, на радость парнокопытным сменилась прохладой, к тому же перестали донимать мошки и прочие кровопийцы, а из мгновенно возникших луж можно пить вдоволь.

А вот мне было совсем неуютно сидеть мокрой насквозь на таком же мокром коне. И Серко, и седло, и одежда моя стали скользкими, приходилось изо всех своих тщедушных сил попытаться не свалиться в грязь. Непромокаемые накидки совершенно не спасали, а мне так наоборот - мешали. Но ничего не поделаешь - надо выполнять свою работу.

В лес больше не заходили, потому что помимо дождя и гром гремел, и молнии сверкали. И дядя Ваня сказал, что в такую погоду нужно находиться на открытом месте самим и стадо к деревьям не подпускать - мы отвечали за каждую голову. Случись что - спрос был бы строгий. А не дай бог кто погибнет или покалечится - рассчитываться нам - или свою скотинку отдавай, или денежку плати.

Оставшийся день бродили по прилегающим к дороге лугам. Дядя Ваня всё сетовал, что трава на них негодная, но кроме него никто недовольства не выказывал - щипали травку дружно и с большим аппетитом. Собаки тоже особо не расстроились - носились вокруг стада или же могли плюхнуться прямо в лужу для короткого отдыха, а то и просто чтобы почесаться. Да и дядька мой не выглядел недовольным. Как ни в чём не бывало понукал конягу да зорко присматривал за стадом. Тут уж и мне волей-неволей приходилось терпеть.  

Только к вечеру выплакались тучи. Мы возвращались в деревню. Шли медленно, коровы осторожно несли молоко, бараны, мокрые и смешные, неуклюже топали по скользкой дороге, а напрыгавшиеся и сытые козлята не скакали, а семенили рядом со своими мамками. Кони наши тоже травкой полакомились, да и хлеба мы им давали, пока устраивали небольшие привалы, шли они теперь неспеша, фыркали, а когда почуяли деревню, почему-то заржали. И всё стадо как по команде резко ускорилось.

- О! Дом почуяли. Гляди, как торопятся! Ты, Наташка, тут оставайся, а я вперёд поскачу, а то сейчас могут и разбрестись, - и дядя Ваня, пришпорив коня, ускакал вперёд.

А мне нужно было следить, чтобы ни одна бестия в сторону не сделала ни шагу. Сзади шли собачки, довольно большие лайки. То ли их дрессировали, то ли у них в крови было заложено, но только они очень хорошо присматривали за уставшими подопечными, и если кто-то отставал - лаяли, бежали наперерез, бросаясь почти под копыта, но во время отскакивая в сторону, загоняли бегуна на место, и вообще, сбивали в плотную кучку несмышлёную скотинку. И среди всех присутствующих пастухов, включая собак, я была самой тупой и неповоротливой.

И вот наша шумная и разношёрстная ватага вошла в деревню. И я опять удивилась - оказалось, все знают куда идти. Мы просто ехали по деревне, а коровки, козы, овцы сами подходили каждый к своим воротам. Коровы громко и протяжно мычали. Дядя Ваня сказал, что они требуют, чтобы их подоили, потому что если не сделать этого во время, то корова будет мучиться и может серьёзно заболеть. Их ждали, открывали ворота, давали напиться, а кто и хлебушком угощал. Благодарили нас, хвалил меня, мол, какая молодец, помощница. А я, уставшая вусмерть, с ноющим телом, мокрая и грязная, гордо восседала на не менее уставшем Серко, и единственным моим желанием было побыстрее добраться до дома, рухнуть где угодно и уснуть.  

Но впереди ещё много ожидающих дворов. И одна вредная корова, не желающая идти домой, а всё куда-то стремящаяся, взбрыкивающая, мычащая громко и с присвистом. А ещё впереди уставший конь, которого нужно почистить, напоить, отвести на луг. Правда дядя Ваня предложил отвести его вместо меня, но я не могла пойти на такое предательство, помня как галантно повёл себя конь после моего постыдного падения. И отвела, и напоила... А потом упала без задних ног, не умываясь, не ужиная, не произнеся ни слова.

А утром проснулась со стёртым в кровь копчиком. Дядька смеялся - "Наташка, как же так? Без седла скакала и ничего, а в седле как же ты умудрилась так-то, а? Дождь, наверно..."

Мне было и смешно, и очень больно, но я терпела и на заданный ехидно братом вопрос "пойдёшь ещё в пастухи-то", не задумываясь ответила - "да!"

Деревенские, все до одного, называли коров, коз, овец и прочую живность, скотиной. Меня выворачивало от этого слова, изнутри поднималась, захлёстывала волна удушья и жалости. Я понимала для чего держат животинку. И слово "скотина" мне казалось оскорбительным и грубым, недопустимым по отношению к тем, кто собой кормит. Все они, коровы, козы... очень смышлёные. Они всё понимали. Я никогда не забуду глаза коровы, которую решено было зарезать. Она чувствовала, и она плакала, молча. Помню барана, огромного, с витыми рогами. Он кричал, когда точили ножи. Помню как визжали свиньи перед тем как... Помню катившиеся градом слёзы из глаз коровы, когда резали её сына. Помню бегающих без голов кур. Гусей помню, почуявших последние минуты жизни - они... в их гортанном звуке было столько боли, страха, что мне хотелось заорать вместе с ними. В то же время я понимала, что без этого, наверно, никак. Но было и жутко, и жалко, и безысходно. Страшно было наблюдать как люди заботятся о животных, кормят их, холят, дают клички, даже любят.., а животные привязываются и доверяют, едят с руки, бегут домой с пастбища сломя голову... А люди потом их едят, и едят их детей.

 Но однажды я увидела колхозное стадо. И запуталась окончательно.

Они неслись по улице, поднимая клубы пыли, с дикими криками, с безумными глазами. Это был не домашний скот. Это были детдомовские животные, которых никто не любил, не холил, у которых не было даже кличек и которым некуда было нестись сломя голову.

Впереди летел бык. Я такого ни до ни после не видела. Огромный - не то слово. Дикий зверь. Рождённый в колхозном стаде, выросший в этом стаде только для одной цели - производить потомство. А когда станет непригодным - его съедят. И коровы эти не были молочными коровами - они выращивались на мясо. Я стояла посреди улицы и на меня летело это стадо во главе с монстром-быком. Неслось галопом под удары бичей. А я была мурашом, песчинкой ничтожной и полностью парализованной. Мне не было страшно. Мне было их жалко. А ещё я ненавидела людей и себя в том числе. И я не знала, как же можно решить такую жуткую задачу. Стояла с широко раскрытыми глазами и, наверное, именно тогда впервые почувствовала жестокость и несправедливость, но самое страшное - поняла, что иначе никогда не будет.

 Не знаю чем бы закончились мои познания мира в том момент, если бы не Надька, выбившая меня с дороги с воплем "дура!"

Не устояв, от удара я свалилась в пыль, на обочину, и перед моими глазами замелькали копыта, копыта, копыта... А я лежала, корчилась от всего понятого и плакала.

Совсем иначе смотрела я теперь на бурёнок, козликов, барашков... Перестала есть мясо, молоко и всё, что давали человеку безотказные животные. Угрюмо смотрела как баба Нина доит корову и осуждала всё человечество за жестокость.

- Зачем вы издеваетесь над животными?

Я стояла в проходе и буровила взглядом спину бабы Нины. Старушка на минутку прервала своё занятие, оглянулась. Рыжая Зорька медленно повернула голову в мою сторону, уставилась на меня, шумно втянула воздух. В хлеву наступила тишина.

- Ну и как же это мы издеваемся? - прищурилась баба Нина.

 - А так. Заставляете корову давать вам молоко. А у неё молоко для телёночка. Выкормила телёночка и всё, кончилось молоко. А вы и молоко забираете, и телёночка убиваете. А ещё говорите, что дикие звери страшные. А вы страшнее их, страшнее!

- Ах, ты ж пигалица. Чо удумала. Страшнее говоришь... Ну-ну.. Голоду ты не знала, слава богу... - баба Нина задумалась. А потом как-то осунулась, почернела, плечи её опустились, - А права ты, Наташка. Хужее зверя люди-то, хужее... Ведь зверь-то с бухты-барахты не убьёт... Чо ему надо-то, зверю... Покушать, деток вырастить, да самому до старости дотянуть... Айда, Наташка, в лес. Малины наберём. Варенье тебе сварю, пирогов напеку, хошь покушаешь, а то вона - одни глазищи-то и остались. Ходишь - костьми бряцаешь... Только дай я всё-таки Зорьку подою, а не то заболеет, давит молочко-то..

Она вздохнула и отвернулась медленно, тяжело. А я смотрела на неё, сидящую подле коровы на маленькой скамеечке, худенькую старушку в цветастой юбке, в сбившемся платке, смотрела на жилистые, крепкие руки, узловатые, в мозолях, смотрела на опущенные плечи, на согбенную спину и так мне стало горько, так невыносимо горько, что я заревела в голос и бросилась к ней, обхватила эту хрупкую, измученную мою бабу Нину, уткнулась мокрым от слёз лицом в костлявую спину, и сквозь судорожные всхлипы, всё просила и просила прощения не понятно за что и неведомо у кого. А она всё доила и доила корову...

А потом вдруг спросила:

- Хошь попробовать? Иди сюды, иди не бойся.

Я подошла и уставилась на коровье вымя.

- Руки-то помой, да вытри хорошенько, а потом жиром чуток помажь. Теперь садись. Да осторожно, не пужай Зорьку. Воот. Ну. Обними ладошкой сосок. И потяни. Да не дёргай! Ага. Теперь другой ручкой. Что? Не получатся? Дай-ка ручки твои гляну... Ммм... нежные ручки-то, тоненькие, беленькие... Такими ручками не выдоить коровку. Не надо тебе этого. Жизнь твоя - другая. Птаха ты, птаха... Натаха... А знаешь ты, почему тебя так назвали? Не просто ж так. Имя человеку даётся не просто так... . - баба Нина всё гладила и гладила мои руки, а мне казалось, что и не мои руки она вовсе гладит, и взгляд у неё такой стал, будто смотрит она туда, куда мне вход заказан.

- А почему меня так назвали? - тихо, почти шёпотом спросила я. Никогда ранее такая мысль мне в голову не приходила.

Баба Нина, словно очнувшись, вздохнула, поднялась со скамейки:

- Ну, чево, айда за малиной, - и, легко подхватив полный молока подойник, распрямив плечи, гордо и невесомо пошла прочь, а я молча поплелась следом, так и не получив ответа.

Мы никогда не брали с собой ни еду, ни питьё. Шли в лес налегке. Только корзинки или вёдра. Баба Нина говорила, что лес и накормит, и напоит, и ранки залечит. Я объедалась ягодами, разными корешками, стебельками, зёрнами, иногда удавалось полакомиться мёдом земляных пчёл, но получалось это редко, и брали мы совсем понемногу. Мёд у них особенный в особенных сотах. Пила воду из лесных ручейков или же просто из углублений, в которых скопилась дождевая вода. Поначалу мне было дико пить прям из лунки, в которой и травинки попадались, и насекомые, но потом привыкла, да и баба Нина научила как пить, чтобы не проглотить случайно букашку. А вот сама баба Нина никогда в лесу не пила и ягоды не ела, только изредка какой корешок-стебелёк погрызёт, ну и от мёда не отказывалась. Помню, как-то раз я озябла и попросила развести костёр. Но баба Нина на меня так зыркнула, что о костре я никогда больше и не заикалась. Если мы шли за малиной, то есть малину в лесу запрещалось. Любую другую ягоду - пожалуйста, но ту, за которой пришли, - нельзя. Потом, дома, ешь сколько угодно, хоть всё ведро схомяч, а в лесу - ни-ни. Объяснялось просто: начнёшь есть - домой с пустым ведром придёшь. Соседки наши, две сестры-старушки, как-то сказали мне:

- С бабкой твоей никто в лес ходить не любит. Ох, и шустра она! Вот бывало пойдём с бабоньками по ягоды, шутим, смеёмся, а Нинка молчком идёт, а как в лес зашли - всё, Нинку митькой звали, исчезла. И аукать бесполезно. Мы-то все песни поём, а она молча шмыг и нету. Поначалу-то искали, думали заблудилась может. Да куды там, разве ж она заблудится. У ей, вот те крест, нюх получше собачьего будет. Всё знат в слесу, все стёжки, всех зверушек. Лес ей - дом родной. Так что тапереча мы с ней в лес не ходим. А чаво с ней идти-то? До лесу дойдёшь, а дальше - тю-тю Нинки, - и бабульни громко, беззлобно захохотали, - Бабка у тебя, Наташка, огонь. Руки у ней - золотые. Никто за ней угнаться не мог и не может по сей день. Быстрее всех ягоду берёт, и места знат такие, что никто и найти их не может. Но.. бабы с ней не очень, не очень. Побаиваются, дуры потому что. Мы вот не боимси, но она нас с собой в лес не берёт, говорит, тащитесь медленно, старые клячи. А мы помоложе Нинки-то будем годков на пять, но не поспеваем за ей. Ох, и шустрая бабка у тебя, - и сестрички опять весело рассмеялись.

Они жили прям напротив нас. Вдвоём. Тётя Зина и тётя Вера. Маленькая бревенчатая избушка почти вросла в землю и почернела. Ворота, серые и покосившиеся, жалобно скрипели, да и забор давно пора подшаманить. Но у сестёр не было сил и не было никого. Держали они коз пуховых, вязали шали, носки, шапки да варежки с шарфами. Могли и свитер сварганить. Во дворе бегали куры. И была у них корова. Чёрная, большая, с вострым взглядом и с торчащими вразлёт рогами, на которых моталась красная тряпка. Нюрка бодалась и хулиганила, задирала коров на выпасе, и постоянно хотела куда-то удрать. Сёстры Нюрку любили и просили пастухов провожать безобразницу до самых ворот, иначе она сбегала в лес и искать её приходилось всей деревней. А Нюрка могла и затаиться специально, не желая идти ни домой, ни в стадо. Но не все пастухи соглашались, разные же люди. Не охота было тащиться в конец деревни. Так-то стадо можно было просто завести в деревню и ступай себе домой - животные сами неслись сломя голову к своим воротам. Но Нюрка не только не шла домой, она ещё могла и оказать сопротивление, если пастух не позволял сбежать на волю. Молока она давала немного и внешне походила скорее на рогатую лошадь, чем на дойную корову - ноги длинные, мускулистые, поджарое туловище так и играло мышцами, морда вытянутая, и только тонкий с кисточкой хвост да небольшое вымя и рога выдавали в ней именно корову. Сёстрам давно предлагали сдать Нюрку на мясо, но они.. они любили Нюрку.  

Иногда к ним в гости прибегала из Затайтаса не то внучка троюродная, не то просто чужая девчонка Верка, но фамилия у неё была такая же, как и у сестёр - Духнова. Только никто фамилию эту полностью не произносил, и сестёр, и девчонку Верку называли просто - Духно. Почему - не известно. Верка была девчонкой не столько симпатичной, сколько харизматичной. Высокая, длинноногая, поджарая, с узкими колкими глазками, тонкими, постоянно растянутыми в улыбке губами, прямым аккуратным носиком и дурным, взбалмошным характером, фонтаном слов, вёрткая, словно на пружинкам. Она прибегала всегда неожиданно, словно заблудившийся ветерок в березняке, шумела, смеялась, и вообще, оживляла старушечье царство, превращала размеренную жизнь сестёр в праздник, фейерверк. Приносила им нехитрые гостинцы, получала от них то конфеты, то пирожки, а то и кофточку вязаную. Помогала управляться по хозяйству, могла и корову подоить, и воды наносить, да всё могла и делала это легко, весело, и была ей эта помощь в радость. Иногда звали меня в гости. И мы вчетвером пили чай, болтали. Сёстры были весёлыми, острыми на язык, могли и самогоночки по рюмочке пропустить, и песню спеть на два голоса, да так спеть, что и мурашки по коже, и душа в пятки, и слёзы ручьём. Верка им подпевала. А я слушала, слушала, слушала... И что-то внутри сжималось до боли, тёплой и нескончаемой.

Но мы с Веркой не дружили. Уж не знаю почему, но она меня вообще не замечала. То ли из-за разницы в возрасте, то ли считала меня совершенно никчёмной, избалованной, странной, а может и вообще - пустым местом. Да и меня к ней не тянуло. Мне нравилась её доброта, её ловкие и скорые движения, звонкий и высокий голос, нравилось, что она помогает бабулькам, но я предпочитала наблюдать со стороны, не приближаясь и не прикасаясь, как не приближаются и не прикасаются к огню. У меня была Надька. Девчонка не по годам мудрая, заботливая, трудяжка и умница, рассудительная и простая.