Из ненаписанного романа 10/10

Идти по деревне за руку с папкой было приятно. Все, кто встречался нам, останавливались, здоровались, спрашивали отца как поживает, некоторые, что постарше, удивлялись "какой же ты стал городской да важный". И про меня что-то приятное говорили. Но днём, к счастью, народу в деревне мало, все трудились в поле, на ферме, а кто и технику ремонтировал. Мы прошли через всю деревню, перебрались по мостику на другой берег, но не свернули к хутору, а направились прямо. Папа рассказывал про своё детство. Солнышко светило во всё небо. Ласточки качались на проводах. И я на какое-то время отвлеклась от своих тяжёлых размышлений.

Деревня закончилась. Сразу за поскотиной начинался лес. С этой стороны деревни полей не было. Широкая дорога превратилась в две тропки, между которыми росла трава. Сосны близко подступали к тропе, стояли плотно, а промеж них пристроились берёзы да осины. Шли мы легко, босиком, обувь папа прикрепил к длинной палке, которую положил на плечо. Ноги приятно погружались в тёплую серую пыль. Мне было жутко любопытно, куда же мы идём. Но папка загадочно улыбался и секрет не раскрывал. Только когда подошли в хлипкому мосту через речку с крутыми берегами, он начал свой рассказ:

- Видишь, река под мостом? Воронок в ней много, ключей, коряг. У нас дом стоял на берегу. Огород заканчивался прям у обрыва, поэтому забора там не было. Вон, справа, видишь, берег какой высокий и крутой? Сейчас речка стала спокойнее и мельче, а раньше буйная была. В неё с берега просто так не зайти - очень уж крутой да обрывистый берег. И мы, дети, прыгали с него рыбкой в воду. И вот однажды я в огороде что-то делал. Слышу - крики на другом берегу, суета. Пацаны и мужики с обрыва словно очумелые сигают. И видно, что до дна достать хотят, но не получается. У меня сразу мысль - ищут кого-то, кто-то утонул. Прыгнул прям тут же в воду и погрёб к ним. Пацаном ещё был, лет десяти - одиннадцати. Оказалось, девочка пропала. Везде искали - не нашли. Решили, что ныряла здесь. Вроде кто из ребят видел как прыгнула в речку с обрыва, а не вынырнула. Но ребята эти совсем мелюзгой были, да и видели с другого берега, мельком.

В общем, ныряли они ныряли, но так и не нашли её. Ну и я давай нырять. И нашёл. А вода мутная уже, взбаламутили ныряя-то. Я не видел что там именно, заметил что-то яркое трепещет будто. Вынырнул, набрал воздуха побольше да и назад, в речку. Коряга там лежала огромная. Девчонка нырнула и зацепилась за неё, застряла и выбраться не смогла, а красное - платье её было. Это сейчас купальники всякие пошли, а раньше не было. Мы, пацаны, в трусах семейных купались, а вечером, когда стемнеет уже почти, так и голышом. Но девочки в трусах же не могли, стыдно да и неприлично. Они в платьях купались. Ну, в общем, вытащил я её. До сих пор помню это ощущение скользкого холодного тела. Плохо мне тогда сделалось. Не от того, что противно, нет... Я ж знал её хорошо, деревня же, да и маленькая деревня. А тут мёртвая она... И так глупо умерла. Зацепилась-то она платьем. Могла бы и снять его, и порвать. Но то ли ударилась она головой об эту корягу, то ли ещё что - кто ж теперь узнает. А девочки нет. Жалко. Несколько дней в себя прийти не мог. И купаться мы там перестали. А корягу достали мужики... но толку-то что.

Папка закурил. Мы стояли на шатком мостике, половина досок сгнили, кое-где их вообще не было.

Деревенька вытянулась в одну улицу вдоль обрыва, внизу которого текла коварная речка. Избы, рубленные, старые, заросшие травой дворы и огороды, покосившиеся, а часто и отсутствующие, заборы, распахнутые ворота, мёртвые трубы, которые дыма не нюхали много лет. Видно было, что предприимчивый народ разбирает потихоньку и заборы, и ворота, и дома. На дрова скорее всего.. Мне было непонятно, как же здесь может жить старенькая бабушка...

Подошли к одному из дворов. Ворот не было как и забора. Избёнка уходила под землю, смотрела от самой земли снизу вверх лупатыми окнами на незваных гостей, забредших в никому не нужное жилище, нарушивших покой и шагами своими, и взглядами, и мыслями.

Поднявшись на полуразвалившееся крыльцо под косорылой крышей, открыли скрипучую дверь и очутились внутри. Полумрак. Сырость. Нищета. Мебели почти никакой. Печь русская с выцветшими ситцевыми шторками под бревенчатым потолком, лавки вдоль трёх стен, стол перед ними, толстоногий и перекосившийся, иконы в красном углу, этажерка из крашеных в голубой, но теперь облупившихся реек, да кровать у стены, железная, с набалдашниками, под марлевым пологом. Вот и вся обстановка. Ни шкафа тебе, ни стула.

На кровати лежала бабуля. Маленькая, словно ребёнок. Круглолицая, в платочке и войлочных чунях на ногах, цветастой юбке и тёмной ситцевой же блузке. Завидев нас, оживилась, растянула в улыбке беззубый рот, поднялась и подошла к нам.

- Ну, здравствуй, тётка Марейка! Жива ещё?

- А жива! - задиристо ответила хозяйка, - А ты кто такой? Чьих будешь-то? Погодь, погодь, не говори, сама сейчас посмотрю на тебя, - бабулька подошла вплотную к папке и заглянули ему в лицо. А я поразилась какие яркие и голубые у неё глаза! Прям незабудки лесные.

Бабуля же тем временем рассматривала гостя и так и эдак, и наконец обрадованно вскрикнула, всплеснув руками:

- Ай, цыган! Цыган ты мой родненький! Митька! Да откель же ты взялся? Я уж думала помру и не увижу тебя больше.

- А ты, тётка Марейка, никак помирать собралась?

- Так пора, милок, пора. Мне уж сколь годков, я и не помню... Хватит. Все мои там. Все мои.. и муж, и детки, я вот небо копчу пашто зря.

- Да ладно, живёшь за всех за них.

- Нет, Митенька, хватит. Устала я. Што это за жизнь такая - лежу колодой рассохшейся, сил никаких нет.

- А что ж ты не перебираешься? Одна тут. Никто на помощь не придёт, коли заболеешь. Да и так, по хозяйству подсобить..

- Да какое хозяйство - мухи да комары. Да и сосед заглядывает иногда. Воды принесёт, печь затопит. А то и побалакаем. Прошлое вспомним... Ты знаешь, Митя, они ведь ко мне приходят все...Да... разговаривают со мной... А ты в гости к мамке приехал, наверно. Молодец. А кто там прячется? Ну-ка, ну-ка, поглядим...

Она подошла ко мне. Потрогала обеими руками волосы, лицо, руки мои. А я стояла и боялась шелохнуться.

- Дочка твоя? Ай, какая пригожая, и коски длинные, и ладошки-то шершавеньки. Ты, детка, бабушке помогала? Ах, ты ж ягодка моя. А мне и угостить-то вас нечем. Печеньки были, да я их с чаем с утра доела.

- Тётя, тётя, мы же тебе гостинцев принесли, - папа начал быстро выкладывать на стол продукты, - смотри, молочко вот, хлебушек тебе, соленья-варенья всякие, печенье, чай. А вот сгущёнка тебе. Нож-то есть? А то мы и ножичек прихватили. Куда тебе положить всё это добро?

Бабуля молча глядела на заваленный едой стол.

-Ну, чего молчишь-то? Говори куда прибрать.

- Ты, Митька, начорта мне столько притащил? Я ж не успею всё съесть. Помру я скоро. Вот завтра или послезавтра и помру. И что делать?

- Что делать... Пока не съешь всё - нельзя помирать. Так что не получится тебе завтра-послезавтра. Тут еды на месяц.

Мы несколько часов гостили у бабули. Вывели её на улицу, посадили на лавку. Она сразу вверх глаза подняла да так и сидела молча, и глядела в синеву мимо птиц, мимо облаков...

Потом пошли по заброшенной деревне.

- Пап, а где ваша изба?

- Нет её, дочурка. А место вот там, рядом с избой тётки Марейки.

- А кто она тебе7

- Тётка родная. Сестра бабушки твоей. Ни в какую переезжать не соглашается. Отсюда, говорит, сынов и мужа на фронт проводила, сюда мне похоронки принесли, здесь и помру.

- А про какого соседа она говорила?

- Живёт здесь дедок один. У него тоже вся семья погибла. Никого не осталось.

- А как же они живут-то без света, без воды, без еды?

- Почему без воды? Колодец имеется. Раза два в неделю кто-нибудь обязательно из деревенских приезжает летом. Зимой чаще. Продукты привозят, воды натаскают. А что делать? Не мешки они с картошкой чтоб насильно их перевозить. Помогают люди.

Мы прошли всю деревню из конца в конец. И я представила её такой, какой она была давно, когда здесь дети играли, взрослые ходили на работу и с работы... Наверно, красивая была деревенька, хоть и небольшая совсем. Вон и речка какая, и лес сказочный, густой, а улица широкая, дома друг от дружки далеко стоят.

- Пап, скажи, красивая же была деревня?

- Красивая была. Школы и клуба, правда, не было... Школа-семилетка далековато находилась, вёрст двадцать, да.., - задумчиво произнёс папа, - пешком не находишься, особенно зимой... холодно, да и волки опять же.. Так-то мы неделю жили там, кто у родственников, кто у знакомых, а на выходные домой хотелось, скучали.. Но далековато, далековато... А я всё одно ходил. И зимой... Один раз меня чуть волки не сожрали. Сам виноват, конечно..., - папа замолчал.

- Как это? Стая волков, да? Расскажи.

- Стая.. Да чего там рассказывать. Задержался, загостился дома у матушки, поздно вышел, а зимой рано темнеет. Решил по тайге срезать немного путь. И тут почувствовал - волки. Оглянулся - бегут, лапа в лапу, след в след идут, красиво, страшно. Пустынно же, никого нет. Я - бежать что есть духу, а до ближайшего дерева не так близко. Стая за мной драпает. До дерева добежал, и на дерево птичкой взлетел. А что дальше? Ночь скоро. Мороз. А волки - они ж умные. Сели под деревом и ждут.

- Чего они ждут? Ты ж не спустишься к ним сам, что ты - глупый что ли..

- Конечно, не спущусь. А вот свалиться запросто мог. Мороз же. И на сосне сидеть - это тебе не на диване и даже не на табуретке. Руки-ноги затекают, замерзаешь и в сон клонит от мороза.

- Ну и как же ты?

- Как? Видишь - живой. Долго сидел. Замёрз. Рук и ног не чувствовал. Сидел и думал, что спать никак нельзя и держаться нужно из последних сил, не то свалюсь прям в пасть волкам. А потом охотники меня сняли с дерева. Волки, как почуяли охотников, ушли. Так меня еле-еле отцепили о ствола.

- В больницу, да? Обморозился сильно, наверно. Простыл...

- Обморозился. Какая больница.. Не было больницы. Жиром намазали, дома отсиделся, а потом опять этой же дорожкой и потопал.

- И не побоялся?

- А как там говорится - волков боятся - в лес не ходить, - рассмеялся папка.