ДанТ исТ 0/10

Из детства пух

Снег летит, как из хлопушки,

Мы глядим во все глаза.

Разорвали на подушки,

Очевидно, небеса.

Бой устроили, поверьте,

Там подушками они.

- Кто?

- Не знаешь? Это дети,

Улетевшие с земли.

odiosus (ода к звёздам)

Если кто-то зажигает звёзды...

Звёзды зажигают для кого-то...

 Самая обычная работа.

Отдых: воскресение, суббота,

новый год, восьмое марта, бёздей.

Бил фонарщик газовые лампы.

Фонари с мушиными глазами

тухлые от голода дрожали.

Керосин и звёзды дорожали.

Жизнь и смерть друг к другу толерантны.

Вечером аукали собаки,

необыкновенность заподозрив.

Пыжились и раздували ноздри

маленькие бледненькие звёзды –

типажи ярчайшие Табаки.

Говорили по-китайски дети

приручённых Ракши и Акелы,

рисовали на кирпичных стенах,

 в голубую кровь макая стрелы,

бравые беззвёздные столетья.

Остриём пяти-шести-конечным украшали ёлку-бесконечность,

без осечек делали насечки, чтоб на косяках увековечить:

«Я ЗДЕСЬ БЫЛ – не Петя, и не Вася.

Я – один единственный на свете.

Мне, лишь мне, созвездия все светят,

Я – ВСЕЛЕННАЯ.

В приоритете все мои четыре ипостаси».

***

Мне фонарщик никакой не нужен – 

У меня внутри клокочет пламень.

Кто смелее всех – бросайте камень, 

топочите по земле ногами.

Я недосягаем и воздушен.

Обращаю в пыль эпохи, звёзды. 

Высекаю тонкие фрагменты 

изумрудов из скрижали. К смертным 

из бессмертия врываюсь смерчем.

Миллиардоокий, одиозный.

Матушка моя – Императрица.

Легионы звёзд выводит строем 

на парады на груди героев,

обмундированье зольден-кроя 

превращает в утлую тряпицу,

Батюшка – гуляка-астероид.

Хаос стаи каменных остатков, 

на добро чужое смертно-падкий.

До непредсказуемой посадки 

кружится над чёрною дырою.

Млечностью меня вскормили волки. 

Вечностью галактики взрастили.

Мой сюртук тяжёл от звёздной пыли. 

На ночь сказки Данте и Вергилий

мне читали. Засыпал на холке 

у Большой Медведицы и падал

по утру в туманы Андромеды, 

в зеркала смотрелся Архимеда.

И, Галлея оседлав комету, 

мчался по вселенским анфиладам.

Я – ребёнок пагубных привычек. 

Звёзд никто-никто не зажигает.

Звёзды – это не коробка спичек. 

Неба нет. Там света не бывает.

Там всегда темно и невесомо. 

Направлений нет, конца, начала...

Звёзды... звёзды – дети-новосёлы. 

Жизнь отпела их и откачала.

Проспали

Проспали до боли, до покраснений тонких

у самой шеи, растянут ворот футболки,

идут по туману пятном размытым,

один из них - я, другие - мы - ТЫ?

Всех калибров и коленкоров,

всезоновых несезонов,

Одна нога по колено в снегу,

другая - по щиколотку в дыму,

в руках по несвежему сну,

я - тебе, ты - ему.

Спрашиваю - кто он? почему?

донашиваю с понтом, по почерку

твой-мой? Отрочеству -

без отца отчество,

отечеству - нечести -

нет чести - не частИ-

на части - одна - больше,

другая - стёрта,

Кто старше - огонь по нему,

Сорванная обложка,

спорт или название спорта?

Ты говоришь - пересортица,

но разве ты знаешь все сорта,

зачем ходишь вдоль бортика

без шеста?

Сэконд Хэнд

 ­­­Люди думают, умирать страшно.

Покойников наряжают. Скушно.

Всё самое страшное с ними случилось. Однажды

расфасовали души.

Одного притащил аист в обоссанном покрывале.

А другой, такой — «Здрасьте», припёрся, когда не ждали.

Многих находят в капусте слизнями между листьев.

Все умирать трусят. А рождаться вы не боитесь?

По образу и подобию божьему.

В приданое мешок «счастья».

Слово-то какое придумали — Созданы!

Да просто кому-то хотелось бараться.

Души сбежались на распродажу.

В second hand завезли обноски.

Эпатажно с ажиотажем

запихивали в авоськи

шмотки с лейблами с запахом стойким.

Хотят быть первыми на элитарной помойке.

В кабинки примерочные очереди с хвостами.

Толкаются, нервничают. Копытами и рогами

пугают друг друга. Роются сосредоточенно.

Чем больше достанется, тем больше хочется.

Потом отстирают в химчистках, залепят дыры.

Станут глаза лучисты, чисты сортиры.

Вырядятся, выпендрятся. Попугаи.

Надо же как-то выделиться из стаи,

чтобы тебя по шмоткам запоминали.

Голым в приличном обществе стыдно,

несимпатично, нутро всё видно.

Мне эсэмэски шлют магазины:

«Sale, sale! Иди, скотина.

У нас для дешёвок дешёвых много

ртов, языков, мозгов, осьминогов,

устриц подохших в палеозое,

от метастазов до мозолей

разнообразной боли».

Мама, не плачь — нас двое.

Туше

Вот дверь. Вся в отпечатках.

Вот зверь. Весь в краске от дверей.

Вот отпечаток на сетчатке

моих таких недолгих дней.

Моих ли?

Может быть чужие

мне дали временно. Взаймы.

За тех, что взяли - не дожили

до вездесущей шаурмы.

А я живу, как бог положит.

Общителен, но нелюдим,

Чужой среди сороконожек,

неосуждающий - судим.

Внушали с детства - флаг, отчизна.

Про галстук красный и про то,

как шли по труппам к коммунизму

сквозь слов фальшивых решето.

А я смотрел на эти лица не с безразличием, отнюдь.

Нет. Отрешённости крупица замедленною миной в грудь

врастала, вскармливалась телом, и я не думал о душе.

Душа не плакала, не пела. Душа готовилась к туше.

И нанесла удар внезапно. Укол - отскок, ещё укол.

Боль, притуплённая азартом. Боль - безъязыкий колокол.

Гуляю в парке с голубями.

Они не пуганы совсем.

Над нами облака клубами.

А я б на облако присел.

Болтал бы ножками, смеялся,

Летали мимо бы орлы...

Но день сегодня не задался,

Чужой, мне даденный взаймы.

Имя твоё

Имя твоё записано не по святцам.

Приснилось, придумалось, выпало.

Так вот положено для порядка.

Между мизинцем и безымянным выколол.

Выполол буквы ненужные сорняками.

Восходы за всходами спрятались,

Солнце похоже на сюр. Веками

воздух месили, для бубликов дырки стряпали.

Мне всё равно. То раньше пером в тетрадке

теснилось, толпилось, мыкалось.

Корки обложки - столпы-площадки.

Дух созревает, когда умертвляет плоти злость.

Мне всё-равно. Пусть имя твоё не в святцах.

Чернила засохли. Мушками

лик твой засиженный. Под окладкой

в храмах иконы ёлочными игрушками.

В памяти детской записано твоё имя.

 Вонзилось в живое дерево

буквами чёрными и кривыми,

Думал навеки, да получилось временно

Побег

Лето. Подкрадывается. Необратимо.

У нас - короткое.

Осень потирает руки, лыбится криво.

Над воронками

дней, марширующих строем,

воздух глаза зажмуривает.

Взлетают в;ронами брови.

Закуриваю.

Пускаю кольца в комнате. Они толпятся,

стенами от всего отгорожены.

Взгляды наглые глянца

фотороботов

пялятся на меня. Укоряют

жёлтыми бельмами.

Всеми ржавыми якорями

дом врос наравне с деревьями

в землю. Раскинул ветками

всех, кого приютить успел.

Иду в магазин за конфетками.

Позже сжую у тел

родственников. Так положено.

Оставшиеся оставлю там,

где мраморное крошево

льнёт к ногам.

Мама, я не боюсь смерти.

Чего боятся того, чего нет.

Гляди - наш дом наметил

пустить молодой побег.

Пашквиль

Куплю самый дорогой для бритья крем ,

Самую дурацкую шляпу,

Часы от Seiko, костюм от Cardin,

Очки от Lotos, усядусь на пол

в углярке, в дровнике, в отхожем месте,

зачем округляете понятие чести,

говорите красиво, пишете без ошибок

откровения наинизшего пошиба,

Сегодня ровно в шесть на центральной площади

Состоится собрание акционеров,

У них акции на будущее и прошлое,

А настоящее - для примерок,

Спешите, там продадут будущее,

Опоздаете - достанется дырка

От бублика.

А если придёте раньше -

Так и останетесь в настоящем.

Я не пойду.

Страшно в толпе незрячих

Лесоруб

Будет перьев ворохи ворошить:

птицы хорохорятся по земле,

Лес трещит да сплачивается в щит,

солнце кружит в чёртовом колесе.

Ветер рыщет коршуном по морям,

подвывают чайки чужим словам,

бьют кресты поклоны у алтаря,

звуки расползаются по псалмам.

По над входом ворон плетёт гнездо

из поклонов, нити рвёт из платков.

Время безголосых глухих дроздов

черепа куёт для чужих голгоф.

Мысли перемалывает в песок

чёрная скала, истончая зуб.

Ствол шутя нацеливает в висок

лесоруб.

Холод стали - лучший детектор лжи,

От зазубрин щекотно топорам,

Стерх над разорённым гнездом блажит,

Солнце в пояс кланится грабарям.

Харакири

Жизнь намотана на кулак

из распоротого живота,

где приютская сирота,

именуемая "душа",

легковесный такой пустяк,

так красива была, пока

не наткнулась на скрытый риф,

грациозна, плавны бока,

вдохновениями для рифм

у поэтов прыщавых ты

зря порхала,

Вот кто ты есть?

Кучка вываленной ерунды:

печень, почки,

а внешность - спесь,

Что там далее?

Сердце и

лёгких пара, прожжённых вхлам,

взгляд потухший за дверцами

век - не зеркало, а чулан

захламлённый тоской пустой,

до последней чужой весны,

ни скворечников, ни птенцов

нет -

кукушка не вьёт гнезда,

пересмешница для вдовцов,

для умерших детей - звезда,

угловатая твоя мать,

недалёкий святой отец,

без уродов ни дать - ни взять

мрак остывший от двух сердец,

половинками от гроша

откупаешься,

но зачем?

Безобразно ты хороша,

шва не видно

совсем-совсем.

Раз-Два

шагаю вперёд, ощущаю дорогу,

задыхаюсь от пыли, захлёбываюсь дождями,

если кто-то поёт - стараюсь идти в ногу

с теми, кто были и кто - за нами.

ветер бьётся в ладонь, считаю - раз-два,

ладонь прижимается плотно к потному лбу,

дошагав до агонии закрываю глаза,

на первый-второй - иду.

марширую в колонне первых-вторых,

шаг вперёд, шаг назад - свобода зоны,

в человеческом стоне слышится рык,

в собачьих глазах - стоны.

пытаюсь вдохнуть - во всю грудь не могу,

рёбра вгрызаются в лёгкие мёртвой хваткой,

не охнуть не выдохнуть немоту,

так и дышу - украдкой.

мир в прострелах фейерверков глаз

переливается стёклами калейдоскопа

в пустотелых выпотрошенных под отказ

холопах

Перетекаем за

ручьи разбегаются, тонут в реках,

вливаюсь в толпу человеков,

становлюсь толпой.

переходим дороги массой

серой, подвижной и безобразной,

статической.

врываемся в двери и окна,

отрекаемся от горизонта,

перетекаем за.

прёмся перебродившим тестом,

не хватает земного места,

не отзываемся

на имена, глядимся в затылок,

в нашей бесформенности наша сила,

раскраиваем черепа.

перешагиваем через первых,

нескончаемые резервы

выплёвывает толпа.

прирастаем друг к другу локтями,

разговариваем с новостями,

не раскрывая рта.

монолитом не несокрушимым

равняем с землёй вершины,

обгладываем до хребта.

реки сбегаются в океаны,

толпа превращается в строй,

когда становится главным

тот, кто не был толпой.

Бумажные змеи

Лето. Июнь. Сибирь.

Ртутные столбики выше столбцов рифмы.

Солнца наструганный мелко печёт имбирь.

Сессия. Алгоритмы.

Ритмы. Аллюр крови.

Выскочить из себя, проклиная кожу,

Не удивляйся и ты мне не говори:

"Мы с тобой не похожи",

Цифры. Слова. Зачёт.

Потные мысли прилипли ко лбу прозренья.

Время расплавленной лавой в меня течёт.

бесштормовым презреньем.

Шорты на хаки и

Мини на слёзы и грубые портупеи.

Выучусь, вылуплюсь птенчиком в хакеры,

если не отупею.

Если последним не станет не твой июнь,

Если смогу запустить всех бумажных змеев.

Хочешь, молись за меня, хочешь - просто плюнь

Через любое плечо - в приметы не верю.

В бога не верую и справедливость войн.

В гениев и в дураков я не верю тоже.

Я завещаю тебе - коли выйду вон,

Выбросив тело, память не уничтожить.

Грустное лето.

Друг мой, с которым мы

Раньше ходили в школу, мне нынче недруг.

Мечется где-то

за старыми шторами,

Где ничего, кроме змеев бумажных нету.

Мы победим

Читал на днях стихи в конкурсе.

"Слава героям",

"Мы победим"

- всякое такое.

А мне рассказывали как прадед

пропал без вести.

Был на параде

военной техники.

Давно. Лет десять тому.

Жрал мороженое.

Цветы однолетние

в асфальтовую тюрьму

закатаны, словно в банки консервные

овощи на зиму.

Справа - парад.

Слева - карусели.

Толпы стояли - глазели,

а мы - сели

на эти самые карусели и

ПОЛЕТЕЛИ!

Маленький городок -

сто или триста тысяч.

Что они значат для вечности

или столиц многомиллионных.

У нас больниц - раз - два и кончились.

Облупленные и нищие,

Мы прячем их за храмами новыми

кирпичными, золотоголовыми,

Мне в детстве читали на ночь Ницше.

Сумасшедшие. Читали бы про курочку Рябу,

глядишь и не писал бы всю эту шнягу...