Елена Шварц. Четыре стихотворения 10/10

Башня, в ней клетки

Строфа – она есть клетка с птицей,

Мысль пленная щебечет в ней –

Она вздыхает, как орлица,

Иль смотрит грозно, как царица,

То щелкает, как соловей.

Они стоят – на клетке клетка – как бы собор,

Который сам поет, как хор.

Я б выпустила вас на волю,

Но небо крапинкою соли

Мерцает в выси – ни дверей, ни окон

Нет в этой башне, свернутой, как кокон.

Но я открою клеток дверцы –

Они вскричат, как иноверцы

На безъязыких языках.

Толкаясь, вылетят они

И защебечут, залопочут,

Заскверещат и загогочут.

И горл своих колышут брыжи,

И перья розовые сыплют,

Пометом белоснежным брызжут,

Клюют друг друга и звенят.

Они моею кровью напитались,

Они мне вены вскрыли ловко,

И мной самой (какая, впрочем, жалость)

Раскидан мозг по маленьким головкам.

Осколки глаз я вставила им в очи,

И мы поем,

А петь нас Бог учил, 

и мы рычим, и мы клокочем,

Платок накинут – замолчим.

Плавание

Я, Игнаций, Джозеф, Крыся и Маня

В тёплой рассохшейся лодке в слепительном плыли тумане,

Если Висла – залив, то по ней мы, наверно, и плыли,

Были наги – не наги в клубах розовой пыли,

Видны друг другу едва, как мухи в гранёном стакане,

Как виноградные косточки под виноградною кожей, –

Тело внутрь ушло, а души, как озими всхожи,

Были снаружи и спальным прозрачным мешком укрыли.

Куда же так медленно мы – как будто не плыли – а плыли?

Долго глядели мы все на скользившее мелкое дно.

– Джозеф, на лбу у тебя родимое, что ли, пятно?

Он мне ответил, и стало в глазах темно.

– Был я сторожем в церкви святой Флориана,

А на лбу у меня – смертельная рана,

Выстрелил кто-то, наверное, спьяну.

Видишь, Крыся мерцает в шёлке синем, лиловом,

Она сгорела вчера дома под Ченстоховом.

Nie ma juz ciala, а boli mnie glowa.

Вся она тёмная, тёплая, как подгоревший каштан.

Was hat man dir du armes Kind getan?

Что он сказал про меня – не то, чтобы было ужасно,

Только не помню я, что – понять я старалась напрасно – 

Не царапнув сознанья, его ослепило,

Обезглазило – что же со мною там было?

Что бы там ни было – нет, не со мною то было.

Скрывшись привычно в подобии клетки,

Три канарейки – кузины и однолетки – 

Отблеском пения тешились. Подстрелена метко,

Сгорбилась рядом со мной одноглазая белка.

Речка сияла, и было в ней плытко так, мелко.

Ах, возьму я сейчас канареек и белку.

Вброд перейду – что же вы, Джозеф и Крыся?

Берег – вон он – ещё за туманом не скрылся.

– Кажется только вода неподвижным свеченьем,

Страшно, как током, ударит теченье,

Тянет оно в одном направленье,

И ты не думай о возвращенье.

Белкина шкурка в растворе дубеет,

В урне твой пепел сохнет и млеет.

Чтó там? А здесь солнышко греет.

– Ну а те, кого я любила,

Их – не увижу уж никогда?

– Что ты! Увидишь. И их с приливом

К нам сюда принесёт вода.

And if forever, то... muzyka brzmi,  – из Штрауса обрывки.

Вода сгустилась вся и превратилась в сливки!

Но их не пьёт никто. Ах, если бы ты мог

Вернуть горячий прежний гранатовый наш сок,

Который так долго кружился, который – всхлип, щёлк –

Из сердца и в сердце – подкожный святой уголёк.

Красная нитка строчила, сшивала творенье Твоё!

О замысел один кровобращенья –

Прекрасен ты, как ангел мщенья.

Сколько лодок, сколько утлых кружится вокруг,

И в одной тебя я вижу, утонувший друг,

И котёнок мой убитый – на плечо мне прыгнул вдруг,

Лапкой белой гладит щёку –

Вместе плыть не так далёко.

Будто скрипнули двери –

Вёсел в уключинах взлёт,

Тёмную душу измерить

Спустился ангел, как лот...  

Бурлюк

                              В. Кривулину

Удивленье

В миг рожденья –

А там уж бык привык,

Что он из круга в круг,

Из века в век –

Все бык.

Но дхнул в свой рог

Дух мощный вдруг –

И бык упал,

И встал Бурлюк.

О русский Полифем! Гармонии стрекало

Твой выжгло глаз,

Музыка сладкая глаза нам разъедала,

Как мыло, и твой мык не слышен был для нас.

Явился он – и Хаос забурлил

И асимметрия взыграла,

Дом крепкий, ясный блеск светил –

Все затряслось, как лодка у причала.

Промчался он ревущим Быкобогом,

Уже безмясый, но живой,

Как перед пьяным – ввысь дорога,

Меж туч клубится орган половой.

(Бывают времена – они свою дитю

Лелеют, нежат, в хлебе запекают

Горячем. Педантичный дух,

Во чревах обходя младенцев,

Им уши протыкает,

Им зрение острит,

На кровь им дышит,

Чтоб быстрей кружила,

Снимает плесень с ока –

Блажен! – и бык тогда становится пророком,

И гении как сорняки растут –

Так много их, но и земля широка.

Но вы – о бедные – для вас и чести больше,

Кто обделен с рождения, как Польша,

Кто в пору глухоговоренья

Родился – полузадушенный, больной,

Кто горло сам проткнул себе для пенья,

Глаза омыл небесною волной

И кто в декабрьский мраз – как чахлая осока,

На льдине расцветал, шуршащей одиноко).

Давид кубический приплыл

В страну квадратных подбородков

И матюгнулся, но купил

Забвенье – куклою в коробке,

Забвенье в склепе словарином,

А память – в звоне комарином.

Спасение во  сне от серых судей

Мне цыганка сказала: «Иди на Закат,

А потом поверни на Восток».

Прыгал дактилем снег. Я быстро пошла,

Завернув свою жизнь в платок.

А Солнце — уже ниже колен — скользило наискосок

И пало так низко, так низко — в корыто,

Что стоит, где дымится Черной речки исток

И во льду, чернее Коцита.

Да, это — Запад. О, как этот люк

К теням родным спуститься манит.

Сумрачный запах нарциссов (всё это сон),

Цыганка назад за полу меня тянет.

Цыганка, гадалка, подросток

Крошечный лет десяти,

Грозно она показала ногтём,

Что надо к Востоку идти.

Но я оглянулась всё же назад —

Там Филонов, там кладбище, там детсад,

Блокада там спит, и регата

Мчится по глади Орка.

Там пасхальной наседкой церковь стоит,

Согревая крылом мёртвых.

Я добегу до серых в грязь пространств,

Я добегу до розовых равнин,

Без стука, повалившись на колени,

Клювастым судьям — всё открою им.

Они сидят как в театре, смотрят в лупу.

«Ведь наше Солнце — это лупа, да?

Я — царь и птица, снова царь и бюргер,

Я запрещаю в нас смотреть сюда».

Так я ругалась с мерзким трибуналом,

Они же клювы остро раскрывали

И хохотали, шелестя, и кожей мягкою трясли, кидались калом,

И перепончатыми лапами стучали.

Они без глаз, но жизнь мою читали,

И так смешна она для них была,

Зеленой слизью всю её марали.

«Я вам не «Крокодил» и не Рабле.

Я вам….» Но тут они совсем зашлися в смехе.

Тогда цыганочка шепнула мне,

Что если не уйду сейчас — навеки

Останусь с ними в серой стороне.

«Отдай им жизни часть, — она сказала, —

Отдай им жизнь, как скорпионы — хвост,

Отдай, что нагрешила и соврала.

Они съедят. Скорее на зюйд-ост!»

И с хрустом отломила. И не больно.

И мы пошли по улице по Школьной,

Мимо ларьков, и яблок, и дверей,

Где Солнце, зеленое как юный кислый клевер,

Плясало, восходя, в сердцах у всех зверей.

И я свернула и уткнулась в Север.

Щеколда звякнула. Снег закипел как жженка.

Кольцо расплавилось в весенний лед.

Под настом самолет гудит так тонко,

А змеи в небе водят хоровод.

Цыганка мне: «Прошла твоя усталость —

Та, что творцу дарует Бог как бром

Пред смертью? Опять у Парки жизнь твоя запрялась».

И сгинула, играя серебром.

Тут я проснулась. Жизнь во мне плясала,

Что избежала путём чудесным смерти грязных зал.

«Не важно, — думала, — я дни наворовала

Или мне Бог их даровал».