Юля Шалимова. Школа для дураков 10/10

                                                    юля шалимова

                                             ШКОЛА ДЛЯ ДУРАКОВ

Иначе

Сентябрь гонит память к изголовью.

Напрягаются мышцы зеркал,

и движется ток, едва касаясь балюстрады. 

В озере плывет голова мандарина,

разрушая симметрию ткани,

плавным движением будничных мух.

Ночь теперь, как маятник, пуглива и жирна;

что копоть молотильных ламп в иллюзии прибоя.

Линолеум плавится, скафандр из бабочек – рвется на ветру,

опадая в гортань фальшивым золотом листа,

как если б я вдруг спросил: почему вода такая мокрая. 

Нет, не так. Иначе. Тропинки сада, гнев яблок на ветвях.

Бледный сон молока, отраженный в кувшине.

Сцена качается на гребне волны,

как тушка раненого зайца на серебряном подносе.

Мысли дождя, лица-изумруды в соломинках трав,

дыханье, кто ты такое? 

Если б речь умела говорить, как говорит окно.

Или, допустим, небосвод,

что тускнеет вслед за твоим пером,

наполовину изрезанный мозаикой света.

Внутри

Стулья, столы, голодный до общения хрусталь, –

вся эта панорама незнакомых мест,

солнечный спас артерий и загадок.

Мир шевелится, как рыба, плывущая песнь.

Стены были черные, а теперь голубые.

Сужаясь до извести,

опущенной в мрак светофора,

держась за талию снега, за гимны перил – 

акробат обезглавленных снов,

ум твой плещется на дне водоема.

Ленивый срез на бивнях акаций,

бронепоезды крови, их нежность и тальк, 

вата гипсовых форм

в молчаливой канве сочетаний. 

Орешник сторожит свое бытие.

И цветы здесь, как пыль, многодетны.

Снег

Мы разогрели тишину до ста восьмидесяти градусов,

и теперь перекатываем этот огненный шарик

из одного уха в другое.

Раньше слух был камнем, теперь он – жидкая птица.

Танец смолы на брусьях кипарисов.

Висок горизонта облачно-пуст.

Улицы слоняются по городу,

как бездомные царапины на теле человека.

Легкая исповедь гласных давно никуда не ведет.

Только шаг стрекозы… Но и это немало.

В вихре отчаянной пытки

увидеть, как крепость: взмах близнеца.

Еще, быть может, свет. Быть может, исходящий

из круглого темени лиловой пыльцой.

Вода дремлет у хозяйских ног,

и счастливо прозрачное стекло. 

Пусть эта секунда длится навсегда.

И этот снег, словно бледный кипяток,

монотонно стекает ручьями в горло.

Побег из комнаты 

Мне страшно оттого, что комната квадратна.

И сам я стал квадратен:

стая хищных горностаев поселилась в моем мозгу.

Слово-снег звучит не музыкой,

а первобытным страхом: внутрь и вглубь.

Птицы механически летают.

Глаза их, как глупые яблоки, – цветут.

Я вспомнил. Все было совсем по-другому.

Объем твоей походки при ироническом взмахе дня,

твое имя, легкое на ощупь;

как святость базилика, как преданность травы.

И голос твой – молчаливая столовая ложка.

Пойдем направо, сонным переулком,

где метель, как крестьянин, бросает вдоль дороги рис,

чьи зерна через десны прорастают.

Стадо гладковыбритых жемчужин: синтаксис немых.

Душа вещей, ее ленивая щекотка

глазеет прямо с потолка,

и сам себе я глина, из которой вечер,

шьет ситцевую тень.

День рожденья

Вчера мне не спалось. 

Я представлял, как две огромных, упитанных женщины

тянут меня из материнской утробы.

Хвост пуповины, бледный зверек из зоопарка,

и материнская утроба – черное золото.

Где я был, когда меня не было?

На кувшине блестит шрам. Мелкой наледью грезят поля,

и совы в чулках бьют крылом в барабаны.

Что проще: облиться медом,

зашифровать себя в какой-нибудь фрукт,

в тональность одуванчика, чей пух тяжелее разума.

И легче облака. Легче дыма горящих берез,

воздушной скульптуры зимы,

кожного покрова ранней трясогузки.

Топор молчанья, гирлянды листьев на ветвях.

Стеснительность песка в окружении взрослых.

Узник невесомости, его закон и пир,

лелеет в круглом сне сиреневую мякоть.

Твоя река толчет стекло,

твой след по-прежнему прозрачен.

Геометрия снега – рисунок наоборот;

и я в нем, как молекула, живой и обыкновенный.

Гардероб 

Нашел на верхней полке шкафа свои старые глаза.

Они померкли от времени,

и превратились в мозаичный кафель жабьего цвета.

Но все еще плодоносят.

В них можно разглядеть толпы микроорганизмов,

дерущихся в усталой глине,

корень небосвода, 

чуть продолговатое, чернильное пятно,

и кровь неандертальца в темных и диких пещерах.

Я сплю в самом себе.

Лишь качается махровый сленг ресниц,

держась за ясный подбородок дерева.

Человек – страдающий фонарь.

Две недели тому назад я забыл, как он выглядит.

Гриб с ворсистой чешуей,

соглядатай обморока тени.

Толстое дитя твоих наивных берегов,

чьи кости пьют вино,

разбавленное июньским снегом.

Мысль-обувь легка и почти невесома.

За городом вибрируют мотивы синевы,

и по-прежнему льется дождь

на страницах японских трехстиший.

Обман

Вчера я исчез, а сегодня вдруг вновь появился.

Не то чтобы я был невидим:

просто ломкий карандаш подростковых полей

решил вернуть мое лицо на его незаконное место.

Мы говорим о весенней структуре грозы,

о золоте коровьего соска,

об ошибках скалолазов на вершинах горных хребтов,

и о том, загорает ли кожа у ангелов на летнем солнцепеке.

Птицам – поется, словам – говорится.

Матушка звездное небо гуляет по улицам и площадям.

Твои руки в перчатках из желтого вымысла.

Из мокрых пиявок, что спят в озябшем песке,

из веселья асфальта и щедрости стебля.

Из эластичных звуков поющей в огне древесины,

из парнокопытной тоски.

Ветер, обедающий в полдень на причале,

ломает вдребезги прически хризантем.

Мается голодом цвет,

небесный цвет в лабиринте бумаги.

И плачут красные кирпичи

в твердолобых январских снегах.

*

Иллюстрация – картина Юли Шалимовой