Полынь я 10/10

Молитвы выла на луну собака.

Луна смущённо пряталась за тучи —

подальше от греха, на всякий случай.

Фонарь согнулся вопрошённым знаком,

понять пытаясь неисправность звуков,

под тяжестью подвешенного снега.

Она не выла, а надрывно пела.

А слёзы замерзали и со стуком

горошинами мёрзлыми по морде,

по лапам коченеющим, по ветру...

И разбивались, и блестящим пеплом

звенели и терялись в хороводе.

Зевала стужа. Побелели шрамы

на ветках старой брошенной берёзы.

И так неутешительны прогнозы,

И так страшны ночные эпиграммы.

Собака пела на луну молитвы.

Совсем одна. Не замечала стужу.

Глаза — по снегу. Ей никто не нужен.

И к одиночеству она давно привыкла.

***

Полоски, чёрно - белые полоски.

А на границах слякоть и обрыв.

Шлифуют пешки шахматные доски.

И рокировками замучил быт.

И конь горбато мечется по клеткам,

по бегунку, но всё же на цепи.

Разгуливает толстая соседка.

Зудит назойливо — лети, лети, лети.

И я, как пёс, всё рвусь. Когтями в горло

впивается ошейник, стынет лай.

И до костей обглоданных всё стёрла,

пытаясь убежать в собачий рай.

Смогу? Смогу! Куда ж ещё мне деться.

В брикеты — нервы и под хвост — шлею.

И я сама себе кричу из детства —

Я от тебя сбегу, сбегу, сбегу!

***

То ненавижу, то люблю тебя,

то в небо змеем запущу воздушным,

то закопаю, утоплю, разрушу на мелкие тычки небытия.

Потом ищу, зову, кусаю губы.

Тащу наверх. Кричу тебе — Лети!

Бываю нежной, но бываю грубой.

Люби меня. Ты просто так люби.

Мне не нужны ни встречи, ни улыбки. Глаза твои мне тоже не нужны.

Я с самой первой вляпалась попытки, да так, что до сумы и до тюрьмы.

Я столько раз корявыми словами тебя писала, но они пусты.

Мне ничего не нужно между нами.

Всё — у меня есть — Всё. 

И это — ты.

***

Я тебя устала помнить. У меня сломалась память.

Колют копьями осколки. Ничего мне не оставить.

Я и жгла, и рисовала, запускала самолёты,

выбирала злые жала...

Где ты? Как ты? Что ты? Кто ты?

Для чего такая малость на такую боль способна?

На балы я собиралась, а танцую лишь в подсобках.

Моль сожрала банты-рюшки. В пыль рассыпались колечки.

Полу-тени да полушки, полу-жизни, полу-свечки.

Я себя устала видеть. Износились полу-взгляды.

Полу-вера, полу-квиты. Полынь я и полу-я — ты.

***

Не трогай ничего — здесь всё на месте,

пустило корни, задохнулось пылью.

Здесь всё — моё — трудилось честно.

Не тронь их — ты не в магазине.

Ни шага одного нельзя обратно,

ни взгляда моего, неаккуратно

подобранного, положить в карман.

Музей закрыт. 

Смотритель вусмерть пьян.

Не интересны эти экспонаты,

развешаны по стенам, а когда-то...

да я не помню ничего.

Вот — было, а потом — ушло.

И сами по себе стареют вещи,

сны, звуки и шаги.

Зачем они тебе? 

Порядок здешний не нарушай и уходи.

***

То прогоняю, то зову назад.

То ненавижу, то звоню сама.

Прощаю, если ты не виноват.

При встрече не смотрю в твои глаза.

Зову. Когда придёшь — закрою дверь.

Поспешно выключаю в доме свет.

Ты мне лениво говоришь — Поверь.

А я ору, как дура — Нет. Нет. Нет.

Мы спим с тобой на разных полюсах.

Я грею вьюги. Ты морозишь лёд.

Я по ночам разыскиваю страх.

Ты, как пчела, всегда находишь мёд.

И мы давно друг другу не нужны.

И каждый улыбается себе.

Ты — противоположность тишины.

А я... тоскую, но не по тебе.

***

Весна пробелами, штрихами

по мне рисует пейзажи.

И трутся голуби носами,

распущен секс на распродажи.

Ручьи несут на щепку щепку.

Охрипли в оргиях снежинки.

И липы липнут, слепни слепнут.

А мы, как мухи в паутину,

на запах прём. Щекочут лапки,

и хоботки зудят — до боли.

Умов забытые канавки

мы по амнистии на волю

тугою струйкой выпускаем

и вязнем в баночках варенья

желаний, похоти и рая.

И всех хотим, и всем болеем.

И безобразно хаотично

выходим в космос без скафандра

до отрицательности нищим,

но откровенно диким танго.

В реальности я не летаю —

нехватка совести и веры.

Пылятся крылья. А в сарае —

моя метла

и твой пропеллер.

***

Ты — моё соломенное солнце,

нежный свет и ломкие лучи.

Всё вернётся, всё ко мне вернётся.

Есть, для каждой дверцы есть ключи.

Ты — моё оборванное лето,

сочная, примятая трава.

Запах земляники горьким не был.

Горечь послевкусия — была.

Ты — последний перелёт осенний

за туманность млечного пути,

отраженье звёзд из тела в тени

не открытых космосом светил.

Я тобой дышу и задыхаюсь.

Я тобой живу — и не живу.

Я танцую одиночный танец

в зеркалах, разбитых наяву.

***

Кто хозяин в этом доме? Сколько глаз и сколько лап?

Кто мяукает, кто воет, кто стянул и жрёт халат.

На окне и на диване, на столе и под столом,

в кухне, в спальне, даже в ванне — у меня всегда дурдом.

Съели тапки, стынут лапки, то спина болит, то хвост.

Шерсти целые охапки. Подрастает наглый пёс.

А еще одна дурында притащила пять щенят.

Я бы выгнала, но стыдно — не поймут и не простят

ни коты и ни собаки, ни противный попугай.

То любовь у них, то драки. Вот такой шумящий рай.

Дом большой и места хватит всем, кого спасти смогу:

и непонятой собаке, не прощеному коту,

или голубю больному, или сбитой стрекозе..

Зверю рада я любому... И — тебе.

***

Я гоняю птиц на крыше: Выше! Выше! Ещё выше!

Так хочу к тебе поближе, чтобы ты меня услышал —

как стучит и как не дышит. Выше! Выше! Ещё выше!

Ярче солнца. Легче ветра. Облаком, туманом, спектром

разноцветных капель утра.

Небо. Небо - незабудка.

Дождик летний, росы скосов, снега прошлого заносы.

Выше! Выше! Чтоб услышал...

Жжёт по венам кровь крапивой.

Далеко ты, мой любимый.

2020