"Весёлые картинки". Часть вторая 10/10

Долгая дорога в Берн

Дорога в Берн пролегала

через необъятное

снежное поле.

Штирлиц включил радио

и салон старенького «Опеля»

наполнило пение великой

Эдит Пиаф.

«Срамота» – подумал пастор Шлаг.

«Эта певица переживёт нас с вами", –

мысленно ответил ему

штандартенфюрер СС.

«Не сомневаюсь» – сказал Шлаг

и выдернул проводок

из панели радиоприёмника.

Воцарилась тишина.

«Приехали» – Штирлиц

Недовольно открыл глаза.

«Опель», словно сом в ил,

зарылся мордой в сугроб.

«Вставайте на лыжи, пастор

и бегите прямо до Берна!

И не дай вам бог

свернуть вправо или влево:

помните: ваша семья

осталась в Берлине".

«Не знаю, кто из нас больше рискует» –

покачал головой Шлаг.

«А вы как думаете?..»

«Думаю, что вы» – расстроился пастор

и стал напяливать лыжи,

которые не доставали ему до пупа.

«Придёте в Берн,

отправите телеграмму

на имя...»

«Всё помню:

на имя Эдит Пиаф.

Содержание таково:

«Плейшнер в городе...»

«В огороде» –

поправил его фон Штирлиц, –

«Настают великие времена,

когда одно слово

может решить исход

всей войны.

Да что войны –

повернуть ход

истории человечества...»

Вдруг, штандартенфюрер осёкся.

Он понял,

что религиозный деятель

никогда в жизни

не влезал в лыжи,

и уж точно никогда

на них не наступал...

Чудеса пантомимы

Открывшаяся взгляду картина

застала Марселя Марсо

с занесённым над головой

топором из воздуха обухом вперёд;

мим представлял Раскольникова.

Вчера он представлял

де Голля, только над головой его

вместо топора

красовался знаменитый

генеральский картуз,

но не умозрительный,

а почти что настоящий.

Артист передвигал ногами,

оставаясь на месте;

рисовал круги и шлёпал

растопыренными ладонями,

словно наткнувшись на стекло,

которое символизировало

невидимого, но опасного

для Франции, врага.

Но речь не об этом.

Великий мим Марсель Марсо,

как и все простые смертные,

уходил на пенсию.

Он сидел в гримёрной

за рюмкой зелёного Шартрёза

и обдумывал свою

последнюю роль.

Это была роль профессора Плейшнера

из гётевского "Фауста".

Марсель шёл к ней

всё свою сознательную

и половину бессознательной жизни.

Главное было натурально

сыграть эпизод

самоубийства профессора,

когда тот прыгает

из стрельчатого окна

своей химической лаборатории.

Мим обдумывал, как с помощью

мимики и жеста

показать падение

с головокружительной высоты

средневековой башни.

В гримёрную вошёл Штирлиц

и сразу, без обиняков,

попросил датского снотворного.

Они разговорились.

Штандартенфюрер Штирлиц,

изображавший в знаменитом сериале

Татьяны Лиозновой

Вячеслава Тихонова,

за время съёмок заметно поседел

и незаметно постарел...

Волею судеб

он лично знал Плейшнера

и мог дать несколько

дельных советов,

как надо играть

этого замечательного

во всех отношениях человека.

Мог дать, но не захотел...

Получив желаемое,

он поспешно растворился

в густом прокуренном

воздухе гримёрки.

«Это провал», – подумал Марсо,

машинально прижимая к груди

орден Почётного легиона.

«Сегодня я провалюсь.

Провалюсь в сладкое небытие сна

на целых пять часов», –

подумал Штирлиц.

Спустя мгновение

он выходил из большого подъезда

маленького театра Сары Бернхарт,

что на Цветочной улице –

слева от парижского магазинчика

бернских певчих птиц.

2016

Дитя Афродиты

Он стоял на скале,

похожий на громадную статую,

парящую над Рио, –

гордость этого города, –

только гораздо меньше,

толще и в цвету.

Из облака к нему

протягивала руки

муза или его жена,

что одно и то же.

В голубизне небес

парил беломраморный орёл;

по откосам гор

ютились гнёзда

бедняцких греческих хижин.

Закричал осёл,

но его не стало слышно,

поскольку певец запел.

Дрожанье флейты,

утренний ветерок,

блеяние дикой козы, –

всё слилось и задышало

В его высоком,

и очень древнем голосе.

Демис Руссос пел о любви,

рождённой когда-то из пен;

о радости творчества,

которою радуются

все более или менее значительные

греческие композиторы и певцы,

как то Гомер, Илья Пападопулос,

Мария Каллас и

Микис Теодоракис.

Когда-то в конце восьмидесятых

мы со студенткой из моей группы

сидели на его концерте в Лужниках.

Это был совсем другой Руссос –

уже постаревший, лысоватый,

с хвостиком седых волос на затылке.

Пожилое дитя Афродиты!

он пел о рождённой из пен любви,

о жизненных радостях,

о полёте орла,

Может быть, о шуме моря,

о каком-то сувенире,

некогда подаренном

им любимой женщине,

вероятно, чернявой

сухой гречанке.

Прохаживаясь по сцене

в свободной одежде,

весь переливаясь

золотом и белизной,

он не мог брать высокие ноты,

как на знаменитых чёрных

дорогих дисках, –

и поэтому хотелось

ему помочь,

И было неловко.

Думаю, теперь он

снова берёт высокие ноты.

И Киприда

держит его в своём штате

любимых "детей".

2016

(последнее поправлено в 2019-ом)