Из цикла "Весёлые картинки" 10/10

Золотой век

Пушкин вошёл быстро,

снял цилиндр и сел на стул нога на ногу.

– Пётр, – сказал он, – причалил лошадей к берегу.

Теперь я могу немного поговорить о моём

Золотом веке.

– Скажите, Александр, давно ли вы пишете?

– То есть?..

– Давно ли сочиняете мысли?

– Мысли?.. Давно; довольно давно:

третий век уже как.

Точнее, я их выдумываю, молодой человек.

– Интересно...

– Замысел – мой Золотой век.

Я вхожу в него свободно и открыто,

как корабль – в шлюз... Однако,

Пётр хоть и причалил лошадей,

но время моё ограничено.

Никогда я ещё не был так близок

к самоубийству, – но нет, это не моё, не моё...

– Александр... Александр Сергеевич,

расскажите немного о Вашей пристяжной...

– То есть?..

О Вашей любимой пегой кобыле.

– А! Знаете, лошадь эта

вчера понесла – и кучер мой,

спящий на козлах пьяненький кучер мой,

едва удержал её...

Впрочем, сам свалился в канаву.

Тут поэт закрыл глаза,

на секунду задумался и сказал:

– Моя кобыла – мой Золотой век;

Женщина тут играет роль, хоть и завидную,

но второстепенную... ingenue.

Тут он встал, надел цилиндр

и быстро вышел.

Больше я его не видел никогда.

Бухара

«Бухара!» – зажмурился Насреддин

и ткнул своего ишака

в рёбра босыми пятками.

«Бухара...»

Далеко впереди замаячили

жёлтые башни и стена.

Ему представилось

блюдо с горкой плова,

душистые с корочкой лепёшки,

добродушные морды верблюдов,

кальян

и загорелые животы

тюбетеечных танцовщиц...

«Ходжа!»

Насреддин вздрогнул;

перед ним стояла пери.

«Ходжа, ты можешь загадать желанье

твой билет оказался счастливым»

«Хочу в Бухару» –

машинально сказал Насреддин.

И тут же оказался в пёстрой рыночной толпе.

«Бу-ха-ра» – смакуя каждый слог,

протянул он.

Между тем,

никто его не замечал:

каждый занимался своим делом.

Горшечник продавал горшки,

верблюд жевал,

танцовщицы танцевали,

нищий просил.

«Не хочу в Бухару, не хочу!» –

Почти пропел Ходжа.

Но было поздно.

Солнце стояло высоко,

На небе ни облачка.

Рынок шумел,

плов урчал;

на высокой стене

появлялась стража.

Галилео

Пиза.

Галилей бросает с башни

пушечное ядро.

«Бух» – падает ядро.

«Бах-пух» – пушка на стене замка

даёт залп.

Золотистое с алым солнце

сваливается на город.

Пизанцы

возвращаются домой с работы.

Пизанки в окнах

поливают цветы.

«Бух» – падает второе ядро.

«Проклятый Галилео!» –

цедит сквозь зубы местная одалиска, –

«Опять он бросает с башни

свои чугунные гениталии!»

Улицы пустеют. Сумрак

начинает дрожать, как стекло.

Мелочи жизни

«Санчо! Почём теперь мука?

Нужно купить две-три щепоти в дорогу».

«Полпесо за баррель».

«Однако!» –

Рыцарь снял с головы

щербатую тарелку шлема. –

«В Испании нынче плохо с мукой...»

«А кто виноват?» –

пробурчал толстяк,

обращаясь к своему ослу. –

«Кто переломал все ветряные

мельницы Ламанчи?

Кто вытоптал конём

все её хлебные поля?»

Так беседовали они,

мирно бредя по пыльной

испанской дороге.

Хозяин и слуга,

слуга и хозяин.

По бокам Серого,

как сдувшиеся груди

очень пожилой каталонки,

висели мехи с вином.

«Дульсинея» –

пропел Дон Кихот дискантом.

«Дульсинея» –

передразнил его тихим басом

бывший губернатор.

Дорогу перебежала свинья.

«Зря я не намылил рыло

этому цирюльнику!» –

промолвил храбрый рыцарь, –

«Всё-таки он был колдун».

Всё шло своим ходом.

Солнце садилось,

дорога пылила;

кактусы выпускали стрелы

с красными цветками на концах.

Дело шло к осени.

Где-то сыграл клаксон...

Ветка сирени

Белинский писал

быстро и размашисто.

Над головой его

поминутно являлось нечто,

подобное облаку, в котором

являлся печатный текст

"Письма Н.В. Гоголю".

Ветка сирени

дохнула в окно.

Белинский поёжился,

зевнул, но тут же

пришёл в себя

и весь задрожал

от справедливого негодования.

Гоголь стоял за конторкой,

Гоголь лежал на диване,

Гоголь прохаживался по бульвару.

Но где бы ни находился

творец "Мёртвых душ",

глаз великого русского критика

Следил и подмигивал,

светлоостриженная голова его

энергически кивала,

рот производил

нечленораздельные звуки,

перо неумолимо скользило по бумаге,

не оставляя никакого следа...

Был летний московский вечер.

Поэт пришёл домой,

повесил на гвоздь цилиндр,

лёг и умер.

Белинский встал,

срезал ветку сирени,

влетевшую с ветром в окно,

и поставил её в дорогую вазу

тончайшего китайского фарфора.

Спасение Франции

Иоанна пасла овец.

Справа – церквушка,

слева древний страшный дуб.

Что-то засветилось под ним,

приподняло полу широкой одежды –

и поманило Иоанну.

«Нет» – подумала дева.

«Да и овец на кого я оставлю?»

И она пошла прочь,

гоня стадо домой.

Дома её ждал отец,

две сестры с женихами

и сосед со шлемом.

Иоанна загнала отару,

взяла шлем,

надела его на голову –

и стала Орлеанской девой,

превосходящей славою

самого короля.

Нет, недаром отцу

снилась она на троне;

недаром из скипетра её

росли три белые лилии;

неслучайно Карл и Изабелла

стояли перед её троном на коленях...

«Вперёд» – сказала Иоанна.

«Вперёд» – сказал сосед.

Так была спасена Франция.

Однако, пастушка Иоанна умерла.

Она погибла, стоя над кучей хвороста.

Вся в дыму и пламени.

Вся в дыму и пламени...

Кто теперь пасёт

твоих овец, Жанетта?..

Открытие Америки

Море покрывалось пеной,

пена раскачивалась морем.

Ледяной локатор вращал

часть северного,

источающего снег, неба.

Авианосец,

как весёлый стеклодув,

надувал и отрезал

шумовой

вздымающийся студень.

«Полный вперёд!»

«Полный назад!»

«Полный ... !»

Капитан поднялся на мостик

или мостик подлез под капитана.

«Земля!» – закричал вперёдсмотрящий.

«Аляска» – заметил капитан.

И, помолчав, добавил:

«Америка...»

Сценарий

Он сидел у раскрытого окна

и сбрасывал со стола

исписанные листы рукописи на пол.

Над загорелой лысиной его,

обрамлённой сахарной сединой,

Витала лирная муза.

Это была большая удача.

Шумякин заканчивал сценарий.

Ещё дня два – и было бы поздно...

Но он успевал.

Благосклонный худсовет

в полном составе

восседал рядом на диване.

Сердитая цензура, улыбаясь,

заглядывала ему в лицо –

и обмахивала жасминовой веткой.

Благодарный зритель,

будущий благодарный зритель

Засыпал его аплодисментами,

а главный оператор,

отвратив дуло своей мортиры,

тяжело похлопывал

по хрупкому сценаристскому плечу.

Всё выходило

Как нельзя лучше.

Вдруг...

(тут – просьба читателя не напрягаться,

ибо ничего в действительности не происходит вдруг,

а всё имеет свои давние законные причины

и довольно предсказуемые следствия).

Так и случилось с нашим героем.

Ничего не произошло.

Ровным счётом – ничего.

2016