Генрих Гейне. Сновидения 8 0/10

8. Сновидения

Однажды поссорился я с госпожой,

И в полночь глухую забрел, сам не свой,

В обитель могил и могильных камней,

Как вдруг мне надгробье кивнуло, ей-ей.

Под ним музыкант видел вечные сны;

"Помедли!" - в мерцающем свете луны

Услышал я голос, увидел пятно,

И в облачко вдруг превратилось оно.

Гляжу, а на камне уж призрак сидит

И струны кифары слегка бередит.

Вот струны он тронул и песню запел,

А голос его как из бочки гудел:

"Храни, кифара, мрачный пыл

Напева древнего, что был

Вступленьем к той полуде,

Что "светом" ангелы зовут,

В чем бесы видят адский кнут,

Любовью кличут люди".

Из всех могил вслед за певцом

Полез мертвец за мертвецом,

И, музыканта обступив,

Хор мертвецов тянул мотив:

"Любовь! Любовь! Твоя ли власть

Дала нам шанс наспаться всласть?

Теперь мы в сон не можем впасть -

Звучит в ночи былая страсть!"

Стал хор мертвецов голосить вразнобой,

Смешались и крики, и визги, и вой;

Певца обступила шальная ватага,

По струнам кифары ударил бедняга:

"Браво! Бис! Пляши, не стой,

Слушай в оба,

Встав из гроба,

Звуки речи колдовской!

Здесь, на ложе в узкой нише,

Мы лежали мыши тише.

Что ж, настал веселья час.

Мы одни?

Глянь-ка, нет ли лишних глаз!

Слишком много мы глупили,

Слишком бешено любили,

Тяжко проводили дни.

Развлечемся нынче вволю;

Всяк расскажет, что на долю

В жизни выпало ему:

как страдал,

Кто загнал

в этот склеп - и почему".

Тут тощий субъект, словно ветром подхвачен,

Увлек сотоварищей речью горячей:

"При жизни ткани я кроил

Посредством острых ножниц,

И неплохим портняжкой был

Посредством острых ножниц.

Дочь мастера мне помогла

Посредством острых ножниц

И сердце махом рассекла

Посредством острых ножниц".

Зашлась в диком хохоте призраков рать,

И новый рассказчик возник вдруг, как тать:

"Дон Ринальдо Ринальдини

Карл Моор и Орландини,

Шиндерханно, например -

Вот с кого я брал пример.

И влюблялся я порою,

Как положено герою,

Доложить имею честь,

В дев, что жили где невесть.

Я вздыхал, страдал... При этом

Мог общаться лишь с портретом,

Вот и стал с упорством рьяным

Шарить по чужим карманам.

Мне свистел городовой,

Ибо я от муки злой,

Чтоб смахнуть слезу со щек,

Мог украсть чужой платок.

От любовной сей напасти

Вмиг меня благие власти

Упекли, как от чумы,

В лоно матушки-тюрьмы.

В сладких думах о зазнобе

Прял я нить в тюремной робе;

Быть с Ринальдо жаждал я,

С ним ушла душа моя!"

Тут видит красавца хохочущий сброд,

Ведь третий рассказчик выходит вперед:

"Я был королем убогих

Подмостков, любимцем дам;

Коль нужно, рычал: "О, боги!" -

Коль нужно, вздыхал и сам.

Не раз я роль Мортимера

Играл в "Марии Стюарт";

Актеру нужна бы мера,

Но мною владел азарт.

Мария казалась наградой...

"Святая!" - я бросил в зал

И чуточку глубже, чем надо,

Вонзил в свою грудь кинжал".

Хохочет без устали призраков рать,

Четвертому время пришло выступать:

"Я был школяром, и на лекции пресной

Дремал. Что мне скучный профессорский треп?

Сон был недурен, но куда интересней

Крутить с его дочкой амуры нонстоп.

Цветок моей жизни! Ты нежно кивала,

Когда я близ окон твоих проходил.

Но вскоре филистер, каких тут немало,

Сорвал сей цветок, что был нежен и мил.

Я проклял тогда всех мерзавцев и баб,

И растворил цикуту в вине...

"Так выпьем, Костлявая, на шарап?" -

"Выпьем по-братски!" - Косая сказала мне".

Закончилась байка, народ веселя,

И пятый выходит - на шее петля:

"Все знали, что граф увлекался вином,

К тому же отчаянным был хвастуном.

Хвалился он дочкой, казной и вином,

А я с ним, пожалуй, сходился в одном.

Он дочь и казну свою, бьюсь об заклад,

Держал под замком, как невиданный клад.

Плевать на казну и не нужен мне клад,

На дочку взгляну и тотчас же назад.

По дикой лозе я долез до окна,

Вдруг снизу - проклятий густая волна.

"Меня подожди, все получишь сполна;

Ох, парень, казна самому мне нужна!"

Схватили меня под насмешки и глум

Все слуги сбежались на эдакий шум.

"Клянусь, я не вор! От меня руки прочь!

Украсть я хотел только графскую дочь..."

Не надо советов, не надо речей:

Мне свили веревку, иных попрочней,

И утром, еще и петух не пропел,

Уже на виселице я висел".

Шестой весельчак, подбирая слова,

Стоит перед всеми, в руках - голова:

"Когда в жену вселился бес,

Я взял ружье и дунул в лес.

Ворона каркает с пенька:

"Секир - башка! Секир - башка!"

Я куропаток целый воз

Жене бы дома преподнес,

Ведь нюх охотничий досель

Вмиг выводил меня на цель.

Но кто воркует там, в кустах?

Любовнички, увы и ах?

Я шасть туда - курок взведен! -

И сам увиденным сражен.

Я там увидел - ну и ну! -

С любовником мою жену.

Ну, штуцер мой, не подведи:

Вмиг мой свинец - в его груди.

К чему привел событий ход?

Сквозь лес меня на эшафот

Вели под карканье с пенька:

"Секир - башка! Секир - башка!"

Вовсю веселится кладбищенский сброд,

И вновь музыкант кифару берет:

"Я песенкой забытой

Усладу нес сердцам.

Когда душа разбита,

Брысь, песни, по домам".

А духи хохочут, безумны вдвойне,

Мелькают их тени при полной луне.

Тут грянул час ночи по воле судеб,

И призраки с воем вернулись в свой склеп.

VIII

Ich kam von meiner Herrin Haus

Und wandelt’ in Wahnsinn und Mitternachtsgraus.

Und wie ich am Kirchhof vorübergehn will,

Da winken die Gräber ernst und still.

Da winkt’s von des Spielmanns Leichenstein;

Da war der flimmernde Mondesschein.

Da lispelt’s: Lieb Bruder, ich komme gleich!

Da steigt’s aus dem Grabe nebelbleich.

Der Spielmann war’s, der entstiegen jetzt,

Und hoch auf den Leichenstein sich setze.

In die Saiten der Zither greift er schnell,

Und singe dabei recht hohl und grell:

Ei! kennt ihr noch das alte Lied,

Das einst so wild die Brust durchglüht,

Ihr Saiten dumpf und trübe?

Die Engel, die nennen es Himmelsfreud’,

Die Teufel, die nennen es Höllenleid,

Die Menschen, die nennen es: Liebe!

Kaum tönte des letzten Wortes Schall,

Da taten sich auf die Gräber all’;

Viel Luftgestalten dringen hervor,

Umschweben den Spielmann und schrillen im Chor:

Liebe! Liebe! deine Macht

Hat uns hier zu Bett gebracht

Und die Augen zugemacht —

Ei, was rufst du in der Nacht?

So heult es verworren, und ächzet und girrt,

Und brauset und sauset, und krächzet und klirrt;

Und der tolle Schwarm den Spielmann umschweift,

Und der Spielmann wild in die Saiten greift:

Bravo! bravo! immer toll!

Seid willkommen!

Habt vernommen,

Daß mein Zauberwort erscholl!

Liegt man doch jahraus, jahrein,

Mäuschenstill im Kämmerlein;

Laßt uns heute lustig sein!

Mit Vergunst —

Seht erst zu, sind wir allein? —

Narren waren wir im Leben,

Und mit toller Wut ergeben

Einer tollen Liebesbrunst.

Kurzweil kann uns heut nicht fehlen,

Jeder soll hier treu erzählen,

Was ihn weiland hergebracht,

Wie gehetzt,

Wie zerfetzt

Ihn die tolle Liebesjagd.

Da hüpft aus dem Kreise, so leicht wie der Wind,

Ein mageres Wesen, das summend beginnt:

Ich war ein Schneidergeselle

Mit Nadel und mit Scher’;

Ich war so flink und schnelle

Mit Nadel und mit Scher’;

Da kam die Meisterstochter

Mit Nadel und mit Scher’;

Und hat mir in’s Herz gestochen

Mit Nadel und mit Scher’.

Da lachten die Geister im lustigen Chor;

Ein Zweiter trat still und ernst hervor:

Den Rinaldo Rinaldini,

Schinderhanno, Orlandini,

Und besonders Carlo Moor

Nahm ich mir als Muster vor.

Auch verliebt — mit Ehr’ zu melden —

Hab’ ich mich, wie jene Helden,

Und das schönste Frauenbild

Spukte mir im Kopfe wild.

Und ich seufzte auch und girrte;

Und wenn Liebe mich verwirrte,

Steckt ich meine Finger rasch

In des Herren Nachbars Tasch’.

Doch der Gassenvogt mir grollte,

Daß ich Sehnsuchtstränen wollte

Tocknen mit dem Taschentuch,

Das mein Nachbar bei sich trug.

Und nach frommer Häschersitte

Nahm man still mich in die Mitte,

Und das Zuchthaus, heilig groß,

Schloß mir auf den Mutterschoß.

Schwelgend süß in Liebessinnen,

Saß ich dort beim Wollespinnen,

Bis Rinaldos Schatten kam

Und die Seele mit sich nahm.

Da lachten die Geister im lustigen Chor;

Geschminkt und geputzt trat ein Dritter hervor:

Ich war ein König der Bretter

Und spielte das Liebhaberfach,

Ich brüllte manch wildes: Ihr Götter!

Ich seufzte manch zärtliches: Ach!

Den Mortimer spielt’ ich am besten,

Maria war immer so schön!

Doch trotz der natürlichsten Gesten,

Sie wollte mich nimmer verstehn. —

Einst, als ich verzweifelnd am Ende:

„Maria, du Heilige!“ rief,

Da nahm ich den Dolch behende —

Und stach mich ein bißchen zu tief.

Da lachten die Geister im lustigen Chor;

Im weißen Flausch trat ein Vierter hervor:

Vom Katheder schwatzte herab der Professor.

Er schwatzte, und ich schlief gut dabei ein;

Doch hätt’ mir’s behagt noch tausendmal besser

Bei seinem holdseligen Töchterlein.

Sie hatt’ mir oft zärtlich am Fenster genicket,

Die Blume der Blumen, mein Lebenslicht!

Doch die Blume der Blumen ward endlich gepflücket

Vom dürren Philister, dem reichen Wicht.

Da flucht’ ich den Weibern und reichen Halunken,

Und mischte mir Teufelskraut in den Wein,

Und hab’ mit dem Tode Smollis getrunken —

Der sprach: Fiduzit, ich heiße Freund Hein!

Da lachten die Geister im lustigen Chor;

Einen Strick um den Hals, trat ein Fünfter hervor:

Es prunkte und prahlte der Graf beim Wein

Mit dem Töchterchen sein und dem Edelgestein.

Was schert mich, du Gräflein, dein Edelgestein?

Mir mundet weit besser dein Töchterlein.

Sie lagen wohl beid’ unter Riegel und Schloß,

Und der Graf besold’te viel Dienertroß.

Was scheren mich Diener und Riegel und Schloß? —

Ich stieg getrost auf die Leiterspross’.

An Liebchens Fensterlein klettr’ ich getrost.

Da hör’ ich es unten fluchen erbost:

„Fein sachte, mein Bübchen, muß auch dabei sein,

Ich liebe ja auch das Edelgestein.“

So spöttelt der Graf und erfaßt mich gar,

Und jauchzend umringt mich die Dienerschar.

„Zum Teufel, Gesindel! ich bin ja kein Dieb;

Ich wollte nur stehlen mein trautes Lieb!“

Da half kein Gerede, da half kein Rat,

Da machte man hurtig die Stricke parat;

Wie die Sonne kam, da wundert’ sie sich,

Am hellen Galgen fand sie mich."

Da lachten die Geister im lustigen Chor;

Den Kopf in der Hand, trat ein Sechster hervor:

Zum Weidwerk trieb mich Liebesharm;

Ich schlich umher, die Büchs’ im Arm.

Da schnarret’s hohl vom Baum herab,

Der Rabe rief: ’Kopf — ab! Kopf — ab!’

Oh, spürt’ ich doch ein Täubchen aus,

Ich brächt es meinem Lieb nach Haus!

So dacht ich, und in Busch und Strauch

Späht ringsumher mein Jägeraug’.

Was koset dort? was schnäbelt fein?

Zwei Turteltäubchen mögen’s sein.

Ich schleich’ herbei — den Hahn gespannt —

Sieh da! mein eignes Lieb ich fand.

Das war mein Täubchen, meine Braut,

Ein fremder Mann umarmt sie traut —

Nun, alter Schütze, treffe gut!

Da lag der fremde Mann im Blut’.

Bald drauf ein Zug mit Henkersfron —

Ich selbst dabei als Hauptperson —

Den Wald durchzog. Vom Baum herab

Der Rabe rief: Kopf — ab! Kopf — ab!

Da lachten die Geister im lustigen Chor;

Da trat der Spielmann selber hervor:

Ich hab’ mal ein Liedchen gesungen,

Das schöne Lied ist aus;

Wenn das Herz im Leibe zersprungen,

Dann gehen die Lieder nach Haus!

Und das tolle Gelächter sich doppelt erhebt,

Und die bleiche Schar im Kreise schwebt.

Da scholl vom Kirchturm’ „Eins“ herab,

Da stürzten die Geister sich heulend in’s Grab.