Генрих Гейне. Сновидения 7 0/10

7. Сновидения

Кровавый подручный, чего же ты ждешь?

Я выплатил выкуп, назад не вернешь!

Уж близится полночь, а я все в тоске,

Один, без невесты, сижу в уголке.

Сюда от погоста летят ветерки...

Невесты моей не слыхали шажки?

Мне тени ночные, что злобны всегда,

С глубоким поклоном сказали: "О, да!"

Ты, мрака гонец, шалунишка смурной,

Скажи мне, зачем ты возник под луной?

В сиянии молний ливрея твоя!

"Мои государи велели, чтоб я

Об огненных Змеях тебя упредил".

Скажи мне, зачем ты сюда приходил,

Ведь ты же - мертвец, что тебе до меня?

Но сгинул посыльный, молчанье храня.

Косматый мой сторож, с чего ты скулишь?

Кошачьи глаза упираются в тишь...

Но что это? Слышу я плакальщиц вой

И старая нянька поет надо мной.

Нет, нянька, забудь колыбельный напев,

Сиди себе дома и пой нараспев.

Я праздную свадьбу, доволен вполне:

Шикарные гости явились ко мне.

Вы, гости, на реях болтались сперва,

У вас, вместо шляпы, в руках - голова,

Идете, как цапли, отвыкнув, поди,

Ходить по земле, где ветра и дожди.

Вот старая ведьма летит на метле

И, шамкая ртом, что в могильной земле,

Меня обнимает и кличет "сынком",

"Навеки - аминь!" - возглашает тишком.

Идут музыканты - не толще смычка,

Их ровно двенадцать, их участь горька,

За ними скрипачка, сухая, как корка -

Могильщик сидит у нее на закорках.

Двенадцать монашенок, встав в хоровод,

Танцуют со своднями дикий гавот.

Двенадцать прелатов, вовсю веселясь,

Церковный канон пародируют всласть.

Старьевщик, ори, сколько влезет, а все ж

Я шубу твою не куплю и за грош,

В чистилище топят из года в год

Костями и нищих, и разных господ.

Цветочницы старыми ведьмами стали,

Кривыми горбуньями миру предстали,

Совиные лица, а ножки как спички,

И щелкают ребра у каждой сестрички.

Сюда, полагаю, сбежался весь Ад,

Вальсируют бесы, шумят и вопят,

Ударился в пляску отъявленный сброд...

Но тише! Любимая будет вот-вот.

Отребье, потише, иль выгоню вон!

Не слышу себя, мне мешает трезвон,

Боюсь, не услышу любимой шаги.

Кухарка, ну где ты? К воротам беги!

Привет, дорогая! Скажи, как дела?

Ты пастора, вижу, сюда привела.

Пускай у него есть копыта и хвост,

Отныне он в доме моем - главный гость.

Как ты побледнела, цветочек ты мой!

Нас пастор сейчас обвенчает с тобой.

Налог непомерный плачу за тебя,

Но можно и большее сделать, любя.

Бок о бок со мною колени склони,

Вставай же поближе, коль жаждешь любви!

Она ко мне сердце прижала свое,

Я с диким желанием обнял ее.

Ко мне - сердце к сердцу! - склонилась она,

Укрыла волос золотая волна

Обоих, пока трепетали сердца,

Чтоб грусть и веселье познать до конца.

Сердца наши в радости вместе слились,

И взмыли совместно в небесную высь,

Но серей запахло... Видать, Дьявол сам

Персты налагает на головы нам.

Из ада пришел этот пастырь ночной,

Се - мрачный Сын Ночи, коварный и злой.

Он в руки берет кровавый том:

Дар станет проклятьем, молитва - грехом.

Как грома раскаты, как волн буруны,

Гремит и клокочет сей мир Сатаны.

Блеснул на мгновение синий рассвет...

"Навеки - аминь", - ведьма шепчет в ответ.

VII

Nun hast du das Kaufgeld, nun zögerst du doch?

Blutfinstrer Gesell, was zögerst du noch?

Schon sitze ich harrend im Kämmerlein traut,

Und Mitternacht nah’t schon — es fehlt nur die Braut.

Viel schauernde Lüftchen vom Kirchhofe wehn; —

Ihr Lüftchen! habt ihr mein Bräutchen gesehn?

Viel blasse Larven gestalten sich da,

Umknicksen mich grinsend und nicken: O ja!

Pack’ aus, was bringst du für Botschafterei,

Du schwarzer Schlingel in Feuerlivrei?

„Die gnädige Herrschaft meldet sich an,

Gleich kommt sie gefahren im Drachengespann.“

Du lieb grau Männchen, was ist dein Begehr?

Mein toter Magister, was treibt dich her?

Er schaut mich mit schweigend trübseligem Blick,

Und schüttelt das Haupt, und wandelt zurück.

Was winselt und wedelt der zott’ge Gesell?

Was glimmert schwarz Katers Auge so hell?

Was heulen die Weiber mit fliegendem Haar?

Was lullt mir Frau Amme mein Wiegenlied gar?

Frau Amme, bleib’ heut mit dem Singsang zu Haus,

Das Eiapopeia ist lange schon aus;

Ich fei’re ja heute mein Hochzeitsfest —

Da schau’ mal, dort kommen schon zierliche Gäst’.

Da schau’ mal! Ihr Herren, das nenn’ ich galant!

Ihr tragt, statt der Hüte, die Köpf’ in der Hand!

Ihr Zappelbeinleutchen im Galgenornat,

Der Wind ist still, was kommt ihr so spat?

Da kommt auch alt Besenstielmütterchen schon,

Ach, segne mich, Mütterchen, bin ja dein Sohn.

Da zittert der Mund im weißen Gesicht:

„In Ewigkeit, Amen!“ das Mütterchen spricht.

Zwölf winddürre Musiker schlendern herein;

Blind Fiedelweib holpert wohl hintendrein.

Da schleppt der Hanswurst, in buntscheckiger Jack’,

Den Totengräber huckepack.

Es tanzen zwölf Klosterjungfrauen herein;

Die schielende Kupplerin führet den Reih’n.

Es folgen zwölf lüsterne Pfäffelein schon,

Und pfeifen ein Schandlied im Kirchenton.

Herr Trödler, o schrei dir nicht blau das Gesicht,

Im Fegfeuer nützt mir dein Pelzröckel nicht;

Dort heizet man gratis jahraus, jahrein,

Statt mit Holz, mit Fürsten- und Bettlergebein.

Die Blumenmädchen sind bucklicht und krumm,

Und purzeln kopfüber im Zimmer herum.

Ihr Eulengesichter mit Heuschreckenbein,

Hei! Laßt mir das Rippengeklapper nur sein!

Die sämtliche Höll’ ist los fürwahr,

Und lärmet und schwärmet in wachsender Schar.

Sogar der Verdammniswalzer erschallt —

Still, still! nun kommt mein feins Liebchen auch bald.

Gesindel, sei still, oder trolle dich fort!

Ich höre kaum selber mein leibliches Wort —

Ei, rasselt nicht eben ein Wagen vor?

Frau Köchin! wo bist du? Schnell öffne das Tor! —

Willkommen, feins Liebchen, wie geht’s dir, mein Schatz?

Willkommen, Herr Pastor, ach, nehmen Sie Platz!

Herr Pastor mit Pferdefuß und Schwanz,

Ich bin Eu’r Ehrwürden Diensteigener ganz!

Lieb Bräutchen, was stehst du so stumm und bleich?

Der Herr Pastor schreitet zur Trauung sogleich;

Wohl zahl’ ich ihm teure, blutteure Gebühr,

Doch dich zu besitzen, gilt’s Kinderspiel mir.

Knie’ nieder, süß Bräutchen, knie’ hin mir zur Seit’! —

Da kniet sie, da sinkt sie — o selige Freud’!

Sie sinkt mir an’s Herz, an die schwellende Brust,

Ich halt’ sie umschlungen mit schauernder Lust.

Die Goldlockenwellen umspielen uns beid’:

An mein Herze pocht das Herze der Maid.

Sie pochen wohl beide vor Lust und vor Weh’,

Und schweben hinauf in die Himmelshöh’.

Die Herzlein schwimmen im Freudensee,

Dort oben in Gottes heil’ger Höh’;

Doch auf den Häuptern, wie Grausen und Brand,

Da hat die Hölle gelegt die Hand.

Das ist der finstre Sohn der Nacht,

Der hier den segnenden Priester macht;

Er murmele die Formel aus blutigem Buch,

Sein Beten ist Lästern, sein Segnen ist Fluch.

Und es krächzet und zischet und heulet toll,

Wie Wogengebrause, wie Donnergeroll; —

Da blitzet auf einmal ein bläuliches Licht —

„In Ewigkeit, Amen!“ das Mütterchen spricht.