До тына 10/10

раскрашивая в чёрный пустоту, 

теряя и опору, и сознанье 

того, что я когда-нибудь уйду 

из здания жилого в мирозданье 

на удобренье лютикам и пням, 

на корм червям прожорливым и мерзким, 

и будут наблюдать сквозь занавески, 

как занавес рассыплется по дням, 

по дням чужим, не дожитыми мной, 

с рассветами чужими и луной, 

и солнцем, и предутренней росой, 

по той росе другой пройдёт босой, 

а я, а я, а я .. так нет меня, 

и запах мой через четыре дня 

состарится, иссохнет, изойдёт 

на нет, и голос мой со мной умрёт, 

и буду я кричать сама себе, 

и под крестом лежать - не на кресте, 

и будет мне давить на грудь земля, 

и я - не я...

Чёрно-белое

Мне крылья даровали при рожденье

два ангела-хранителя. Один

кипенно-белым был, второй - из черни,

к заутрене один, другой - к вечерне

в означенное время приходил

с одним крылом в мой разум чёрно-белый,

и наблюдал, и Слов не говорил,

всё в белом свете видел ангел первый,

всё чёрное второй боготворил,

один - рассветом, а другой - закатом,

один - улыбкой, горечью другой,

один наполовину был крылатым,

бескрылым, приходящий с темнотой,

наполовину. Оба - не летали,

с тоской глядел на небо чёрный птах,

земли не чуял белый под ногами,

и, голову сломя, за облаками

бежал, в ополовиненный размах.

Ему казалось - он за гранью неба,

там, где без крыл над тучами парят,

и падают, когда поверят слепо

всему, о чём другие говорят.

А за моей спиной - смертельной ношей

две жертвы, два полёта, два рубца...

мне при рожденье дали вместо кожи

нарыв под оперением птенца.

И я лечу калекой однокрылой:

кипенно-белым режу черноту,

дарованным чернеющим надрывом

ору, святую перейдя черту

Чужие сны

Чужие сны ко мне приходят в гости

с подарками. Не вытирая ног,

на белую крахмаленную простынь

садятся. Начинают монолог

все разом, перекрикивать пытаясь,

друг друга и локтями, и пинком

отталкивают, оказавшись с краю,

летят с кровати на пол кувырком.

А я не сплю. Сижу тихонько в кресле,

за телом наблюдаю и за тем,

что даже сны бывают не безгрешны,

когда хотят присниться сразу всем.

Проходит ночь. За окнами светает,

тускнеют фонари, мельчают сны,

я, не меняясь с той, что спит, местами,

на спящую гляжу со стороны...

 До тына

Чужая жизнь.

Фамилия - чужая.

И дом чужой (по документам) - мой.

Маршрутки до меня не доезжают,

Иду-бреду пешком к себе домой.

Узка тропинка. Швыркают машины

обледенелый скомканный асфальт.

А небо... - голубою парусиной,

А улица - немыслимый фрегат.

И я плыву вдоль берегов пустынных,

сквозь призраки растаявших домов,

и старые поддерживают тыны

рябиновые призраки голов.

Дубы стоят через дорогу, тут же,

И нет им дела до беды рябин,

А я иду, и мне никто не нужен,

Ни клён, ни дуб, ни косорылый тын.

А я гляжу за облака густые

сощурив глаз, не замечая слёз.

Мне хорошо быть призраком в пустыне,

И наплевать, что жизнь и вкривь, и вкось.

А я пою, как пела раньше мама,

На выдохе, пока хватает сил,

И вижу я себя счастливой самой -

Такой, что дуб навзрыд заголосил.

 2024