Единица 10/10

День начинался. Мыло. Полотенце.

Верёвка. Крюк под серым потолком.

Смотрю в окно, желаю наглядеться,

запечатлеть в подкорке весь фантом

Немира. Непроцесса. Непротеста.

Нежизни. Нелюбови. НИЧЕГО.

Халтурит солнце, рассветает пресно.

Туман горелым пахнет молоком.

Отдайте мне день моего рождения.

Сотрите имя в метрике ничьей.

Верните мать. Я попрошу прощения

за то, что стала матерью моей.

Отцу отдайте все сперматозоиды,

пусть до поллюций он не доживёт,

пусть будет вечным мальчиком-изгоем,

пусть не родится - значит -  не умрёт.

Свидетельство мне дайте нерождения,

вложите в руку левую перо

с глубокой выемкой для неуничтожения

всего, что есть, и не было чего.

Я стану резать воздух на кружочки,

на мелкие цветные конфетти.

Прости, мой Бог, что кланялась божочкам,

И за моё рожденье - не прости.

Предрассветное

Ни тени в комнатах пустынных,

ни звука в убранных садах.

Безлистый онемел осинник,

стоит от смерти в двух шагах,

царапает распятьем прутьев

небес потрескавшийся лик.

А небо заслоняет грудью

их обескровленный язык.

Безмолвствующие напасти,

осиротевший гул шагов,

взгляд отторжений безучастен

к неотвратимости штыков

холодных слов, ненастоящих,

нахлынувших из талых вод.

День сам себя за шкирку тащит

и, шиворот-навыворот

посконные надев рубахи,

слова отходят в вечеру

и головы кладут на плахи

страниц под топоры перу.

Колдует ночь над мёртвым телом

не выдохнутой мной строки,

скулит, хлопочет неумело,

донашивая слов ремки.

Докучливые полу-фразы

роятся подле ночника

души, но погибают сразу,

едва коснувшись языка.

Нелепых слов холодный пепел,

труху и плах, и топоров

рассвет сметёт великолепием

гортанных воплей петухов.

В приличное общество

В путь собираю слова.

Поправляю воротнички, бантики...

Ах, досада какая - истрёпаны рукава,

как не кстати-то...

Усмиряю - а то расшустрились, ишь,

того и гляди - споткнутся да в лужу.

Что? Что ты там говоришь?

Стихи? Хм, да кому это нужно.

Там соберутся такие умы,

что говорить стихами

стыдно, к тому же они так дурны,

пусть остаются снами.

Только слова, только слова...

прилично воспитаны и прилично одеты.

Вот у этого, в сереньком, голова

совершенно другого цвета.

Перепутала буквы, ну как, скажи,

их отправить в приличное общество,

они не умеют держать ножи,

они не танцуют - топчутся,

они невпопад говорят всегда,

отвечают искренне

на мимоходное как дела,

будто на исповеди,

называют осла - ослом,

собаку - собакой,

кота - котом,

стены они пробивают лбом

и берегут колени,

не наступают на тени,

не запирают на ночь дом,

если из дома уходят -

с собой никогда не берут ключи,

не чистят ботинки,

хлебают щи,

чай пьют из блюдца вприкуску,

им до искусства -

как до китая пешком,

они не умеют смешком -

ржут по кобыльи.

Пусть дома сидят, дебилы

 Единица

Дом в темноте окажется чужим,

враждебными и потолок, и стены.

Лишь мотылёк светильника жужжит,

не замечая страшной перемены.

Скопление по четырём углам

теней, тревожный стук заблудшей ветки,

и холодок бегущий по рукам,

и вздохи престарелой табуретки -

всё это неразборчиво звучит

в зыбучей тишине пустого дома,

и только дом задумчиво молчит

так, будто мы с ним вовсе не знакомы.

Дом отдохнуть желает от меня,

но, как назло, мне некуда податься.

Терпи, мой Дом холодного огня,

по комнатам твоим шаги скитальца.

В таком дому случаются стихи,

но говорят - катарсис не случился.

И я на попечение стихий

передаю закрытые страницы.

Мне говорят, мол, раненая я.

Да! Правы - вы. Я - раненая птица.

Но как же вы не правы говоря,

что мало нас. Не мало - единица!