Генрих Гейне. Сонеты-фрески для Кристиана (2) 10/10

6.

"Ты давеча, витая в облаках,

Не стала целовать меня, мой друг!" -

Сказал я так, и алый ротик вдруг

Оставил след свой на моих губах.

Ты улыбнулась. На окне в горшках

Рос свежий мирт. Я получил из рук

Твоих - росток... "Он будет свеж, упруг, -

Сказала ты, - в заботливых руках".

Года прошли. Давно тот мирт иссох.

Мы не встречались больше. О, гори,

Блаженный след, что я забыть не смог!

Меня вернуться тянет в этот дом,

Где ты жила. Однажды под окном

Провел я ночь, уйдя в лучах зари.

VI.

„Du gabst, als ich vor’m Jahr dich wiederblickte,

Mir keinen Kuß in jener Willkommstund’.“

So sprach ich, und der Liebsten rother Mund

Den schönsten Kuß auf meine Lippen drückte.

Und lächelnd süß ein Myrthenreis sie pflückte

Vom Myrthenstrauche, der am Fenster stund:

„Nimm hin, und pflanz’ dies Reis in frischen Grund,

Und stell’ ein Glas darauf,“ sprach sie und nickte. –

Schon lang ist’s her. Es starb das Reis im Topf’.

Sie selbst hab’ ich seit Jahren nicht gesehn;

Doch brennt der Kuß mir immer noch im Kopf’.

Und aus der Ferne trieb’s mich jüngst zum Ort,

Wo Liebchen wohnt. Vor’m Hause blieb ich stehn

Die ganze Nacht, ging erst am Morgen fort.

7.

Гримасу черта, брат, не всякий сдюжит,

Но берегись и ангельской мордашки.

Просил я сладких лакомств у милашки,

А угодил в болото дамских кружев.

От черной кошки, брат, бегут мурашки,

Но молодые, беленькие - хуже,

Одна была красавицей снаружи,

И в сердце мне попала без промашки.

О, личики прелестные девичьи!

Как мог я обмануться так нелепо,

Как мог в слиянье губ поверить слепо?

О, кошечки! У вас всегда в наличье

В подушках лапок спрятанные когти,

Чтоб сердце извалять в кровавом дегте!

VII.

Hüt’ dich, mein Freund, vor grimmen Teufelsfratzen,

Doch schlimmer sind die sanften Engelsfrätzchen.

Ein solches bot mir einst ein süßes Schmätzchen,

Doch wie ich kam, da fühlt’ ich scharfe Tatzen.

Hüt’ dich, mein Freund, vor schwarzen, alten Katzen,

Doch schlimmer sind die weißen, jungen Kätzchen.

Ein solches macht’ ich einst zu meinem Schätzchen,

Doch thät mein Schätzchen mir das Herz zerkratzen.

O süßes Frätzchen, wundersüßes Mädchen!

Wie konnte mich dein klares Aeuglein täuschen?

Wie konnt’ dein Pfötchen mir das Herz zerfleischen?

O meines Kätzchens wunderzartes Pfötchen!

Könnt’ ich dich an die glüh’nden Lippen pressen,

Und könnt’ mein Herz verbluten unterdessen!

8.

Ты знал мою борьбу с визжащей сворой

Тех кошек в пудре, пуделей очкастых?

Мое марая имя в спичах частых,

Они б меня со свету сжили скоро.

Глаза педантов, полные укора,

И с бубенцами шутовская каста,

Дай волю им, ввели бы яд - и баста.

Но кровь моя им станет приговором!

Ты, как титан, свою построил башню

И, как маяк, дарил мне свет всегдашний,

А сердце доброй гаванью служило.

И пусть в ту гавань нет ветров попутных,

И лишним кораблям там неуютно,

Но для своих всегда там место было.

VIII

Du sah’st mich oft im Kampf mit jenen Schlingeln,

Geschminkten Katzen und gebrillten Pudeln,

Die mir den blanken Namen gern besudeln,

Und mich so gerne in’s Verderben züngeln.

Du sahest oft, wie mich Pedanten hudeln,

Wie Schellenkappenträger mich umklingeln,

Wie gift’ge Schlangen um mein Herz sich ringeln;

Du sahst mein Blut aus tausend Wunden sprudeln.

Du aber standest fest gleich einem Thurme;

Ein Leuchtthurm war dein Kopf mir in dem Sturme,

Dein treues Herz war mir ein guter Hafen.

Wohl wogt um jenen Hafen wilde Brandung,

Nur wen’ge Schiff’ erringen dort die Landung,

Doch ist man dort, so kann man sicher schlafen.

9.

Хотел бы плакать, но глаза сухи;

Взлетел бы ввысь решительно и смело,

Но по земле мое влачится тело -

Средь гадов низменных, средь пошлой чепухи.

Хотел бы я излить свои стихи

Лишь на тебя, любимая, и зрело

Всей жизни свет вместить в твои переделы,

Но раны сердца злее, чем грехи.

Не удержать мне этой крови в жилах,

И меркнет свет в моих очах унылых,

И наступает сил моих предел.

Уж мягких рук я чувствую объятья,

Уж скоро тени, тихие собратья,

Оденут в саван мой земной удел.

IX

Ich möchte weinen, doch ich kann es nicht;

Ich möcht’ mich rüstig in die Höhe heben,

Doch kann ich’s nicht; am Boden muß ich kleben,

Umkrächzt, umzischt von ekelm Wurmgezücht.

Ich möchte gern mein heitres Lebenslicht,

Mein schönes Lieb, allüberall umschweben,

In ihrem selig süßen Hauche leben, –

Doch kann ich’s nicht, mein krankes Herze bricht.

Aus dem gebrochnen Herzen fühl’ ich fließen

Mein heißes Blut, ich fühle mich ermatten,

Und vor den Augen wird’s mir trüb und trüber.

Und heimlich schauernd sehn’ ich mich hinüber

Nach jenem Nebelreich, wo stille Schatten

Mit weichen Armen liebend mich umschließen.