Невмы (νεῦμα) 10/10

https://www.youtube.com/watch?v=OfRapifNgt4&t=42s

***

­­я знаю где находятся врата

за коими всё просто и естественно,

перешагнув за грани сумасшествия,

в них входят только раз и навсегда.

Дорога к ним прямая как стрела,

и солнцем залита купель небес,

лес благосклонен, нескончаем лес,

тишь оглушительнее выстрела

несметных войск, сияют купола

отвесных скал, слепят они сильнее

всех позолот на храмах и на шеях,

и замолкают все колокола

пред пеньем птиц, журчанием реки,

неповторимым шёпотом листвы

и еле уловимым звуком крыл

чудесных бабочек, в том мире без мерил,

без рангов, рингов, болтовни толпы,

без шарканья надежды и стопы

о бренное, живущее у ног,

за дверью этой — чист и ясен слог

в рычании зверином, в крике птиц

и постоянстве всполохов зарниц,

в смолистой хвое, в невесомости

созревших одуванчиков. В горсти

добравшихся до злополучных врат,

осужденных не выбраться назад,

вмещаются созвездия —

вот там живёт Поэзия.

я знаю где находятся врата,

мне этот путь понятен и не страшен,

но я сама себе — бессменным стражем —

и непреодолимая черта.

1.

Греется на камешке дилемм

боль моя змеёй пустоголовой.

Рушу мною созданный гойлем.

В пустоту выбрасываю слово.

Говорить нам не о чем с тобой.

Да и ты — всего лишь совпаденье

моего нервозного затменья

с некогда прочитанной строкой.

Так бывает.

Прочитаешь и

всё внутри тебя перевернётся,

стаей воробьёв душа сорвётся

и замрёт на самом краешке —

так бывает...

И глубокий вдох

застревает где-то в подреберье,

этого не чувствую теперь я,

лишь стучит об стену слов горох,

сереньким дождём маячит жизнь,

еле различимая в тумане —

города бессмертных между нами,

и никто не крикнет мне — очнись!

и никто мне не подаст руки —

провести над пропастью безмолвья,

бог храни твоих пожаров комья

за недосягаемость строки,

пеплом от пожарищ не согреть,

перешагивая смерть.

2

 Меня не душит крик: «Вернись,

мне без твоих стихов — погибель...»

(Когда-то я дышала ими —

была и смерть, была и жизнь).

Но помню многие из них

(да что там — помню! —

это враки),

в меня вросли, впитались знаки,

и голос твой в меня проник,

ничьи слова — твоими стали,

ты их нашёл и приручил,

чураясь выстроенных правил,

ты против правил всех чудил.

я помню, помню.. бестиарий,

мушиный джа и букинист..

дотла сгоревшие в пожаре

и фолиант, и чистый лист...

и божеле в стрекозьем танце,

и пароходовы гудки..

испепеление простраций

и возрождение строки...

их много... не вмещает память

несовершенная моя,

и первая земная замять

 не раненная — ранняя...

ты не вернёшься... брошен выкрик

от безысходности, ну что ж...

и к одиночеству привыкну..

нет — ложь.

Но у меня зима отныне

без видимых приходит ран,

в холодном северном порыве

январь прекрасен и упрям,

есть у зимы в прощальном жесте

язычество февральских вьюг,

снег в декабре и чист, и честен —

прелюдия январских фуг,

с ней забываю обо всём я,

прикладываю к сердцу лёд,

и одиночества позёмка,

и страсть былая — на излёт.

Метелью выхвачены слёзы.

Дыханье стынет в декабре.

Я задыхаюсь от мороза

и плачу я не по тебе.

3.

я леностью души обрамлена,

свисают кисеёй обрывки фразы,

вот, давеча мне терпкого вина

преподносили — но отвергла сразу,

без слов, без мыслей, без эмоций — но

каким прекрасным было то вино,

как мне хотелось, не напиться — нет,

едва пригубить горечи букет,

но я давным-давно не пью вина,

употребляю воду из-под крана,

исчерпана колодцев глубина

и не кровоточит былая рана.

всё тихо — замерло пространство вкруг меня,

и даже листья будто онемели,

и языки холодного огня

не достигают цели.

я в этой тишине так устаю,

что слышу кровь, журчащую по жилам,

в чернильнице, стремящейся к нулю,

заканчиваются чернила.

лишь зыбкое дыхание шагов

мелькнёт напоминанием мотива

в запущенности немощных садов,

смиренно умирая, молчалива,

недвижима глубокая река,

ни всплеска, ни следа, ни ветерка,

но нет величия в застывшей красоте,

нет места Слову в пустоте.

а я всё глубже погружаюсь в сад,

мне никогда не выбраться назад.

в моих руках — засохшие цветы,

в моих глазах — потухшие мечты,

и в сердце, при условии, что есть,

пустот не счесть.

4.

у самой кромки мертвенных садов

несметное количество цветов —

ромашки, васильки, кукушек слёзы...

кузнечики, жуки, стрекозы...

от важных дел серьёзны муравьи,

беспечны бабочки на первый взгляд, скуфьи

бессмертники раскачивают в такт,

ветрами сочиняется трактат,

в реке мальки играют в догонялки,

расписывают жаворонки высь,

и журавлей криклива клинопись,

разгуливают облака вразвалку,

шутливая воронья перепалка —

размеренно жужжит ручная прялка,

сплетая всё в одну тугую нить...

так хочется мне в этой нити быть,

добраться до некошеного поля

и облаком застыть над ним — не более,

5.

танцующая в выдуманном горе

ольховым заблудившимся листком,

фальшивый голос в детском хоре,

форсирующий звуки напролом,

наполовину рта не раскрывая,

за чуждые цепляюсь голоса.

под ярким светом корчится кривая,

соединяющая полюса.

безжалостна, но справедлива память,

мне у неё и пяди не ссудить,

в ближайшей перспективе: камню — падать,

мне — рыбу подле берега удить.

брести домой и, хвастая уловом,

безмолвие взять за основу,

6.

под вечер утихает снегопад,

в задумчивости улицы и птицы.

огромный город с головы до пят

игрушкой ёлочной искрится.

Снег лечит, поглощая всякий звук.

И фонари зализывают раны,

когда проткнёт очередной каблук

распятые в сугробах тротуары.

Хлопочет суетливая толпа.

Троллейбусы, автобусы, маршрутки...

Над городом бурановый колпак

завис на сутки.

Недвижны парки, скверы..

Только снег

ворочается в полусне, бормочет.

А звёзды... , не найдя ночлег,

бессонницею коротают ночи.

И, растворяясь в свете фонарей,

в безжалостном огне иллюминаций,

становятся и дальше, и бледней..

И я бегу из города эрзацев.

Который год бегу, бегу, бегу...,

Не понимая — отчего так страшно...

Там, впереди, я ощущаю мглу,

но и её свет поглотит однажды.

Искусственный, бесчувственный, чужой,

не знающий агонии светильник,

приученный всегда быть под рукой

мог(б)ильник.

Удобный. Комфортабельный огонь

обмана в электрических каминах,

уютно согревающий ладонь,

без дыма.

7.

Сегодня заходила в храм.

Пустынно. Тишина и свечи.

И на божественном наречии

старушки пели. По грехам

отпущенным колокола

рыдали. Продавался крестик.

Был чужеродно неуместен

ребячий смех.

Я плакала

и ставила за упокой

с десяток восковых лучинок.

Монашка поучала чинно,

мол, с непокрытой головой

не разговаривают с богом.

Согбенная и как-то боком

передвигалась меж икон,

тушила свечи, и крестилась,

и совершала в пол поклон.

В углу неистово молилась

пред Чудотворцем женщина...

Я вспоминала имена...

8.

Я прихожу не часто в церковь.

Близки покой и тишина,

и взглядов искренность и цепкость

Святых, глядящих сквозь меня,

лампад мерцание и ладан,

дрожание огня свечей,

проникновенная прохлада,

и ощущать себя ничьей,

купить в церковной лавке крестик

на нити, лёгкий, словно пух,

и выплеснуть ушат известий,

ни слова не промолвив вслух.

Стоять. Глядеть в глаза Марии

Казанской ли Владимирской,

и всё, о чём с ней говорили,

забыть, и в суете мирской

другую вспоминать Марию,

заговорить с ней как с живой.

Уверовать — когда почию —

они вдвоём придут за мной.

9.

Обочину дороги замело.

Нет фонарей. Лишь изредка машины

на миг встревожат мглу и вновь темно,

паршиво.

Такая нынче ночь безлунная.

Беззвёздная. Темно и равнодушно.

Снег шелестит вокруг меня.

Ненужный

Вдали дома в гирляндах, в окнах свет.

Дровами печи топят по старинке.

Прозрачен дым. Под колыбель бесед —

починки.

За окнами чужими так тепло,

обыкновенно мило по-простому,

случись такое — небо замело,

не кончиться душевному простору.

И кажется — у всех этих людей

ни бед, ни слёз — а всё любовь да счастье,

и мне во тьме становится светлей

прощаться.

я словно вор поглядываю вскользь

в чужие окна — на чужую сказку,

и завистью болеет изморозь

напрасно.

10.

Крещение Господне. Минус ноль.

Морозы обезличены зимой.

Погода, говорят, сошла с ума.

Расхаживает девочка-зима

по городу без рукавиц и шапки,

в дорожных ямах снежные заплатки

приляпаны нарочно кое-как,

с беспечностью попавшие впросак

прохожие скользят по тротуарам,

дворы, проспекты, площади, бульвары,

лёд тонок и рыхлы снеговики,

расколоты напополам стихи,

мой город рассыпается на части

в одночасье

у проруби толкается народ,

но прорубями вряд ли назовёт

купающихся длинная процессия

бесформенные на реке отверстия.

Голубка опустилась на плечо,

дыханье мимолётно горячо.

Ночь.

полуобнажённые тела

грехи смывают, о грехах моля,

суконные рубахи ткёт январь

как встарь.

святую воду черпают и пьют.

и окуни в святой воде живут,

святую воду расточают краны,

водой святою омывают раны,

в ней, говорят, стирать — великий грех,

но в теле рек выдалбливая крест

и, чуда требуя — встать босиком на снег,

и в полынью войти, поправ природу —

вино не обратить в святую воду,

да и вода, что сделалась вином —

в источнике находится ином.

Богоявление. Свет. Неприступный Свет.

И Дух святой голубкой белокрылой.

И Глас небес, и Сын — анахорет

на сорок дней, и Крест — всё это было

11.

Шесть. Через пять минут

проснётся будильник, скажет — пора, пора...

секунды в углу грызут

сухарь утра.

Снег постучит в окно,

качнётся завеса безоблачной темноты,

мгновенья смешав в одно,

явив черты

дня.

Лишь одна звезда

задержится в небе, но будет не долог срок,

останется без следа

звезды — восток.

***

я не хочу смотреть на смерть звезды,

пусть звёзды умирают в одиночестве,

в недосягаемости высоты,

в непримиримости с пророчеством.

я верю в свет, не отделяя тень,

мне белое не видимо без чёрного,

и я спасибо говорю всем тем,

кем вычеркнута или перечёркнута.

и я прошу у каждого из всех,

кто рядом был и кто, того не ведая,

издалека в мой безрассудный век

закатами являлся и рассветами,

к кому я прикасалась и кого

отталкивала в исступлении —

к подателю сего

лишь снисхождения.

как знать, куда мне вычерчен полёт.

пусть я не верю в душ переселения,

взлетит ли птицей, птицей ли падёт

мой светлячок, не подлежащий тлению,

а может быть, и что — скорей всего,

той пустоты великие объятия

раскинутся настолько широко,

что от меня не станет даже вмятины.

но если вдруг возможно выбирать

я предпочту не звёзды и не царствие,

позвольте ветром мне вибрировать

над майскими полями и январскими

12.

Вечер в зиму — покой да тишь,

я стремлюсь на огонь в дому,

в окнах свет, значит ты не спишь,

интегрируя тишину.

Прочь задвижки на всех дверях,

тихо бродишь, глядишь в окно,

в неспособности доверять

видишь солнце, когда темно.

я без спроса вхожу в твой мир,

беспокойности привношу,

всё, что день со мной сотворил,

я меняю на тишину.

13.

просыпаюсь — свежо, темно,

в голове водопадов шум,

вот сейчас напеку блинов

да чего-нибудь напишу...

вспомню виденное во снах,

отмахнусь — эка ерунда,

между явью и снами — взмах,

повседневностей череда...

между нами — бессмертных град,

всё пески да ветра, ветра...

словно выстроенные в ряд

все сияния севера.

ты — у маленького окна,

но окно это много больше,

в кружку, полную молока,

окунает солнце ладоши,

врассыпную бегут лучи,

встрепенувшись от зимних спячек,

возвращается из пучин

твоей памяти — солнечный зайчик.

2025